Дай мне упасть

Красные вспышки в темноте, похожие на пульс огромного бесформенного сердца. Всё сильнее бьётся в груди обезумевшая птица, бьётся грудью в стекло, роняя алые брызги, лёгкие перья, давние потери, отболевшие, но не забытые... Сильные руки сжимают запястья, знакомый запах кружит голову, запах свежескошенной травы, горьковатый и волнующий. Жадные губы касаются груди, живота, сильные пальцы раздвигают колени. Как легко и радостно отзывается тело на жаркое дыхание, на прикосновение губ, и властных, и робких, как нежно пляшет по обнажённой плоти влажный язык... Измученное желанием тело выгибается навстречу смелой ласке, открываясь долгожданному, единственному, потерянному навсегда... Рвётся из горла стон. Рвётся тонкая ткань прекрасной иллюзии. Из тающего алого тумана выплывает знакомое лицо, правильное, холодное, сосредоточенное. Ещё мгновение уходит на то, чтобы увидеть, как его возбужденный член входит между полными влажными губами, как блестят азартом светлые глаза... А в следующую секунду он отталкивает прочь этот бледный облик, такой знакомый и такой чужой, хрипит, зажимая в ладони болезненно напряжённую плоть: – Биргитт! Ты сошла с ума! Что ты тут делаешь? Как ты смеешь? – Как я смею? – визгливые ноты впиваются в ещё не проснувшийся разум, раздражают, как скрип мела по стеклянной доске. – Я твоя жена, на минуточку! А это значит, я имею право! Хайнрих со стоном спрятал лицо в ладонях. В сотый раз он пытался объясниться с этой женщиной, в сотый раз каждый из них слышал лишь себя. – Биргитт, у тебя есть муж, ребёнок и доходный бизнес. Изволь довольствоваться этим. Тебе могут позавидовать многие. – Не хочу! – она шипит рассерженной кошкой и подползает ещё ближе. Её идеально круглые груди подрагивают упругими каплями. В глазах – смесь ярости с возбуждением. – Я твоя жена, я имею право! – Оставь, ты ведёшь себя как дешёвая шлюха! Он окончательно просыпается. Его ярость вспыхивает так же ярко, как её собственная, клинок к клинку, коса на камень. – А ты строишь из себя целку, которая спутала бордель с кафе-мороженым! Ну, посмотри на себя! У тебя же яйца сейчас лопнут! В резком голосе появляются вдруг низкие, мурлычущие ноты. Она совсем рядом, он чувствует тепло её дыхания. Это отвратительно. Это заводит. – Серьёзно, Хайне, жалко же прощёлкать такой эпический стояк! Ну, давай я сама все сделаю! Просто ложись на спину! Тебе всё равно, а мне приятно.. Тёплый, чуть шершавый язык проходит по стволу, умело очерчивает головку. Хайнрих забрасывает руки за голову. Так легко отдаться этим ощущениям, так легко обмануть себя, представив чёрный ёршик жёстких волос и сине-серые холодные глаза, которые умели вспыхивать тёплым и глубоким огнём, заметным лишь ему одному... Возьми меня, ведь я всегда был только твоим... Она оседлала его бедра, обволакивая влажным и горячим, прижав запястья к подушке, глубоким поцелуем припечатав губы. Её движения были резкими и сильными, расчётливо-автоматическими, вверх-вниз, вдох-выдох, чуть быстрее, ещё быстрее, ещё... Выгнулась с криком, откинув голову, открывая длинную гладкую шею, и сжала его в себе, и он, закрыв глаза и сцепив зубы, вызвал в памяти широкие плечи и сильные руки с редкими тёмными волосками... Оргазм вышел безвкусным, как овсянка, поданная на завтрак в начале мрачного рабочего дня. Он как будто прошёл по поверхности, не затронув той части тела и души, где скрывалось по-настоящему глубокое желание. Впрочем, так было всегда. Жена перекатилась на бок, потянулась на постели, как пресытившаяся кошка. Какая сложная дилемма. По идее это было насилием. Но ведь заявить об этом в открытую - выставить себя на смех. Не лучше ли сделать вид, что ничего особенного не произошло? Что ему наплевать. Тем более, что ему действительно наплевать. – Ну и сучка же ты, Биргитт, – вздохнул он с ледяной усмешкой в голосе. – Пожалуй, мне стоит запираться от тебя на ключ. – Ты и без того так бережёшь свой член, будто он хрустальный. – Стыдитесь, баронесса фон Майер, – прибегнул Хайнрих к запрещенному приёму. – Вы выражаетесь, как булочница. – Хайне, – вдруг сказала жена тихо и серьезно. – Я хочу второго ребёнка. Робби уже почти десять. А я хочу маленького. Или девочку. Такую же красивую, как ты. И Хайнрих не сразу нашёлся с ответом. – Биргитт, если у нас родится второй ребёнок, ты оставишь меня в покое? Ведь ты же видишь, наша близость мне в тягость. – Да, обещаю, – ответила она серьезно. А потом знакомые черти всё же заплясали в её глазах. – Куплю себе вибратор. Я – женщина молодая, горячая, мне нужен толстый член. Снова он почувствовал себя скотиной. Снова предложил: – Ты же знаешь, я не возражал бы против твоего увлечения, при условии соблюдения необходимой деликатности... – Этого не будет, Хайне, – послышался знакомый ответ. – И если узнаю, что у тебя кто-то появился, простым разводом ты не отделаешься. – Поверь, это самое последнее, что меня интересует... Отвратительное утро предвещало такой же тошнотворный день. Уже на кухне Хайнрих вспомнил, что их домоправительница взяла отпуск на неделю, чтобы поехать к родственникам в Магдебург. Покрутил в руках пакет растворимой овсянки, с отвращением поставил его обратно на полку. Его дни проходили там, где люди готовили, подавали и потребляли еду. Казалось, он просто разучился испытывать голод. Когда почти новая машина отозвалась на повёрнутый в зажигании ключ противным скрежетом и хрипом, он почти не удивился. Может быть, просто сел аккумулятор. Хайнрих ничего не смыслил в автомобилях. Жалко было не машины и не денег, а времени, которое придётся потратить на звонки автомеханику, на пустые и глупые хлопоты. Поднялся из подземного гаража в холл, прошёл по мраморному, тускло блестящему полу, толкнул тяжёлую, окованную бронзой дверь. Поморщился при мысли о такси, прикинул сколько у него времени. Если идти через парк, на работе он будет минут через двадцать... Он шёл не спеша, подставляя лицо влажному воздуху, по-весеннему густому от запаха просыпающейся земли, набухающих почек и нежной зелени первой травы. Снова вспомнился предутренний сон. Столько лет прошло, а несбывшееся всё ещё тревожит его, снова и снова всплывает на поверхность, стоит лишь немного забыться. Тринадцать лет, почти день в день. Только та весна была холодной, поздней, и лежали на тротуарах грязные сугробы, раскисшие под ледяным дождём. А нынче старые кроны словно подёрнуты зеленоватой дымкой, и совсем скоро зацветут первые вишни... Хотя в горах ещё, наверное, зима. Впрочем, откуда ему знать. Тринадцать лет он не становился на лыжи и даже летом не бывал в горах. К служебному входу модного ресторана "Ангус" он подошёл как раз вовремя: там разгружали продукты. Немного постоял рядом с помощником шеф-повара, шумным иберийцем Бето, поглядел на серые камни устриц, замурованные в ледяную крошку, на пышные букеты зелени в белых пластмассовых вёдрах, на ароматные ящики с копчёностями. Прошёл в свой кабинет, повесил пальто в шкаф и вдруг замер перед зеркальной дверцей, будто увидев себя впервые за много лет. Нет, конечно, он глядел в зеркало много раз в день. На безукоризненно скроенный пиджак, на строгие фамильные запонки в белоснежных манжетах сорочки, на простой и элегантный узел галстука. Он замечал все эти детали, при этом не обращая никакого внимания на того, кто глядел на него с серебристой поверхности. Что же изменилось за эти тринадцать лет? Прическа, строгая короткая стрижка, в светлых волосах не видно ещё седины. Впрочем, может быть её и нет. Лицо, правильное и холодное, карие с зеленью глаза смотрят спокойно и чуть устало, худощавая фигура чуть выше среднего роста. А что же осталось прежним? Вероятно, ничего. Ничего не осталось от беззаботного дурачка с его любовью к скорости и риску, к шумным вечеринкам и танцам до утра. С его любовью. Зачем же тревожит его всё тот же сон, давний эпизод, старая болезнь? – Не хочу, – сказал он неожиданно, глядя себе прямо в глаза. И кивнул, соглашаясь. Он не хотел этого. Не хотел "Ангуса", Биргитт и строгого костюма. Он никогда не хотел быть этим человеком, глядевшим на него из зеркала. Секретарша принесла кофе, свежий круассан, тосты с джемом. Кофе был крепким и очень горячим, как он и любил, круассан - воздушным и нежным. Издалека, из зала донёсся музыкальный бой часов. Десять часов, открытие. Через несколько минут придёт администратор - пожилая стильная Ванесса, а с нею – дизайнеры из модной столичной фирмы. Во внутреннем дворике ресторана, расширенном и очищенном от старых кустов сирени, он решил открыть чайную комнату. С трёх до пяти там будут подавать чай. Хайнрих ясно видел плетёные кресла, белые с пёстрыми подушками, и благопристойных дам в шляпах, ведущих неторопливую беседу, видел тонкие до прозрачности чашки в их ухоженных руках... Туда будут приходить не за едой или напитками. Туда будут приходить, чтобы провести время с друзьями, почитать газету, поглядеть, как пёстрая бабочка кружит над гроздями акации. В самом центре суматошной столицы он создаст маленький островок, где время остановится, замрёт букашкой в янтаре. С трёх до пяти, каждый день. Дизайнеры принесли эскизы, образцы тканей, разложили пёструю красоту на столе для конференций. Подключили лаптоп к проектору, на экране возникли круглые столики, накрытые белыми скатертями, кусты цветущих азалий, вьюнок на декоративно облупленной кирпичной стене... Встреча затянулась. Хайнрих слишком хорошо представлял себе новый проект, чтобы соглашаться на компромиссы. Пришлось пересмотреть каталог фирмы, заказать новые образцы, выбрать другую мебель. Молодой художник, рыжий и щуплый, захваченный новой идеей, открыл свой лаптоп, принялся на ходу менять прототип интерьера, Хайнрих присел рядом, с ходу включился в творческий процесс. Тыкал пальцем в монитор, спорил, удивлялся, радовался тому, как на чужом экране оживает его мечта. Вплоть до бабочки, до фиалковых венков на блюдцах, до трёхуровневых серебряных блюд для бутербродов и пирожных... В половине второго он повёл дизайнеров в зал угостить обедом за счёт заведения. Неожиданно и сам почувствовал голод. Один круассан да чашка кофе, разве это еда. Появились на столе закуски: большое блюдо с устрицами, салат из водорослей, ассорти из копчёной рыбы, ноги дандженесского краба, тигровые креветки. Утолив первый голод, гости принялись изучать меню. Воспользовавшись паузой в беседе, Хайнрих быстро оглядел зал. Довольно усмехнулся: время для обеда позднее, но зал почти полон. Вот у окна сидит немолодая дама с бледным подростком. Перед каждым чашка супа, один салат на двоих. Она что-то выговаривает сыну, ложка подрагивает в нервных пальцах. Он не слушает её с выражением лица замкнутым и угрюмым. В центре группа офисных работников отмечает день рождения коллеги, они в лёгком подпитии, голоса громки, жесты размашисты. Виновник торжества смущён, он явно не в своей тарелке. В уголке у стены бизнес-ланч, на столе планшеты, телефоны и даже блокноты с ручками, двое в центре с трудом скрывают скуку. Вот пара нежно спорит, кому оплачивать счёт. Хайнрих поставил бы на женщину. Она лет на десять старше, одета с дорогой элегантностью. Её спутник уступит. Рядом рослый парень сосредоточенно пилит стейк салатным ножом. Интересно, ему что, не дали ножа для... Показалось, будто свет померк, чтобы через миг вспыхнуть с абсурдной яркостью, как в операционной. В этом свете приобрели графическую отчетливость длинные сильные пальцы, сжимающие приборы, чуть выступающие скулы над впалыми щеками, короткая темная щетина на подбородке. Уплывая все дальше от реальности, в мир снов и неясных мечтаний, Хайнрих жадно разглядывал ёжик чёрных волос над высоким лбом, заметную проседь на висках, широкие плечи под серым спортивным пиджаком... А потом, вероятно, почувствовав чужой взгляд, темноволосый гость поднял глаза. Серо-синие, как небо поздней осени, как грозовые тучи, тяжелые и мрачные, готовые вспыхнуть молниями... Звякнула вилка, упав на край тарелки, в немом изумлении приоткрылись губы. – Простите, господа, – пробормотал Хайнрих, поднимаясь. Он ступал по тёмному паркету, знакомому до каждой мелкой царапинки, и пол качался под его ногами, как палуба корабля. Он двигался вперёд, но незнакомец, замерший с салатным ножом в руке, не становился ближе. Даже когда Хайнрих опустил ладони на спинку стула, глядя прямо в глаза нежданному гостю, тот всё равно казался странно далёким. До такого не докричишься. Ему не протянешь руки, он слишком далеко. Запах свежескошенной травы показался щемящим, как память детства, светлого и простого, потерянного навсегда. – Вы позволите? – Хайнрих вежливо повёл ладонью. Его собеседник кашлянул, кивнул, схватил со столика стакан воды. Хайнрих смотрел, как он пьёт, как движется на горле кадык, как блестящая капля воды собирается в углу губ, скатывается по упрямому подбородку. Он проследил за ней с жадностью, внезапной и острой. Впитал резкий жест, которым прошлась по губам широкая ладонь, услышал хриплое и взволнованное: – Хайнрих? Хайнрих фон Майер? – Ну, здравствуй, Гантер Шеффер, – улыбнулся он в ответ.