Дай мне упасть

Пауза затянулась. Хайнрих не замечал неловкого молчания. С торопливой жадностью он рассматривал знакомое лицо, отмечая, старательно сберегая на потом каждую морщинку, каждое неуловимое движение глаз, губ, рук. Потом, когда снова будет один, он станет вспоминать, как потеплели серые глаза, пропала складка между бровями, как привычным движением сплелись длинные пальцы. Гантер первым нарушил молчание: – Ты совсем не изменился, Хайнрих. Разве что стал ещё более породистым. Теперь тебе точно можно в кино играть древних рыцарей да королей. "Сокровища Каролингов", в главной роли Хайнрих фон Майер... И та же кривоватая улыбка, от которой на чуть впалой щеке появляется небольшая складочка. От которой ноет сердце и не хватает воздуха. Хайнрих не принял лёгкого тона. Ответил серьезно: – А ты изменился, Гантер. В тебе появилась сила, уверенность. Спокойствие. Нервный щенок, который любил огрызаться на всех, превратился в матёрого хищника. Такой погонится не за каждой добычей. – Все ты выдумываешь, – усмехнулся Гантер. – Какой я хищник? Дойная корова. Законопослушный гражданин, жена, дети, дом в предместье. – Прекрасно, рад, что у тебя все в порядке. Ты живёшь в столице? Мгновенное колебание. Принятие решения, жёсткая линия губ, голос спокойный и твёрдый. – Я живу далеко. В Аурике. Приехал сюда в командировку. Наша компания открывает в Вестландии филиал. Если все пойдёт хорошо, то я его возглавлю. Подошёл официант, поставил перед Хайнрихом бокал белого вина. Тот даже не удивился, пригубил ледяного пино гриджио. – Великолепно. И чем же занимается ваша компания? – Мы прокладываем кабельные линии электропередач. У нас есть технология, позволяющая работать как раз в городской зоне, где много коммуникаций и требуется сохранение нормального ритма города... Хайнрих вскоре отвлёкся. Маленький шрам на нижней губе, кажется, раньше его не было. И эта лёгкая небритость... Как же хочется провести пальцами от уха к подбородку... Очнулся, лишь услышав вопрос: – Да что мы все обо мне? Расскажи, как ты? Видимо, неплохо, раз можешь позволить себе обедать в таком месте! – Это мой ресторан, Гантер. Вернее, моей жены. – Так ты женат? – выражение лица чуть растерянное, или это только показалось? – И дети? Сын? А фото есть? Пришлось достать телефон, найти подходящий кадр: он, Биргитт и Робби в обнимку на берегу озера. Единственный кадр, где все трое улыбаются. – Классно! Красивая у тебя жена. И сын на тебя похож. В ответ Гантер показал и своё счастливое семейство: две девчушки-близняшки и... – Погоди, – растерянно проговорил Хайнрих, – ведь это... Марта? – Да, узнал все же! – обрадовался Гантер. – Марта. – Как же она нашла тебя тогда? Быстрый острый взгляд, тонкая складка между бровями. – Она и не искала. Это я её нашёл. Написал, пригласил в гости. Ну, все и закрутилось. Сил больше не осталось. Ни на улыбку, ни на вежливые фразы, обычные в такой ситуации. Марта никого не искала. Зато он, Хайнрих, искал. Как он искал! Сначала искал, чтобы вернуть, чтобы успокоить, пообещать, отогреть. Чтобы внушить, доказать: никто и никогда не будет любить тебя так, ни с кем не будет тебе так хорошо, просто не может быть. Потом – чтобы сделать больно, наказать, избить в кровь, швырнуть в лицо истеричное: за что? Как ты мог? И, наконец, он хотел его найти, чтобы доказать ему, себе, всем на свете: я все забыл и мне плевать на тебя. Я счастлив и благополучен. У меня все есть. Ты не нужен мне больше... – Прости, мне нужно идти. Хайнрих встал, поднялся и Гантер. Пожали руки, как старые товарищи, с улыбкой. – Рад был повидаться, Хайне. – Взаимно. Он вернулся к столику дизайнеров. Они как раз закончили обед и трогательно пытались расплатиться. Пришлось обменяться с ними обычными любезностями, пожать всем руки, взять протянутые ему визитные карточки. А когда Хайнрих провожал дизайнеров к выходу, столик Гантера уже убирали. Он не успел заметить, как ушёл его старый приятель. День прошёл в обычных хлопотах. Звонок механику, беседа с главным бухгалтером, встреча с юристом по поводу иска, поданного против "Ангуса". День был ненастоящим. Он казался эпизодом полузабытого кинофильма. Хайнрих радовался ничтожным пустякам, хоть немного отвлекавшим его от шока. Как много раз он представлял себе эту встречу. Как много слов, жёстких, насмешливых, двусмысленных, он находил в молчании темной спальни, в условном уединении автомобильного салона, в разговорах с самим собой, бесконечных, как круги на воде. Даже в самых безумных снах не мог он предположить, что после такой разлуки будут они говорить о жёнах и детях, о ресторанах и способах прокладки кабельных линий. Дрянная пластмассовая ручка сломалась в дрожащих пальцах. Гантер, Гантер, каким же ты стал. Сильный, уверенный в себе самец, совершенно не сознающий своей красоты, своей фатальной притягательности. Тогда, в юности, двадцатилетний Гантер был лишь обещанием, этюдом, неясной идеей. И Хайнрих влюбился в эту идею, поверив в неё с религиозным восторгом. Теперь эта идея воплотилась в жизнь. При одной только мысли о щетине на его щеке перехватывало дыхание. И что же? Ничего. Он расплатился по счёту и ушёл. Голос юриста – назойливым жужжанием сонной мухи: – ...Дитрих Группе нашёл в своём блюде осколок стекла. Он требует компенсации в размере ста тысяч марок... Так умирает мечта. Все эти годы он ждал. Сам себе не признаваясь, старательно уничтожая ростки надежды, пытаясь вычеркнуть из памяти имя, запах, звук голоса. И вот он пришёл. Пришёл и оказался чужим. – ... Договориться о разумной компенсации. Таким образом вы сможете избежать ненужной огласки и расходов на судебный процесс. – Я не буду платить, мэтр Гёттлинг, – решительно заявил Хайнрих. – "Aнгус" прошёл все инспекции без нареканий за последние десять лет. Узнайте, не подавал ли этот Группе подобных жалоб на другие рестораны. Я уверен, он сам подбросил это стекло. Если он предъявляет обвинение, значит, именно он должен привести доказательства. Моя позиция остаётся прежней: это стекло не могло оказаться в его блюде. Его позиция оставалась прежней. Гантер Шеффер был единственным человеком, которого он мог бы считать себе равным, а значит, на равных любить или ненавидеть, осуждать или прощать. Даже забыть, вычеркнуть из жизни – как равного. Хайнрих вернулся домой поздно вечером. Зашёл в комнату сына, присел на край кровати, коснулся светлых прядей, серебряных в лунном свете. Робби спал, забавно приоткрыв рот, поджав под себя одну ногу и вытянув другую. Его волосы пахли молоком, и мёдом, и тихим домашним теплом. Страшно захотелось прилечь рядом, примоститься на краю узкой мальчишечьей кровати, но беспокоить сына не хотелось. Хайнрих знал: сегодня ему не уснуть. Ночь выдалась беспокойной, ветреной. Облака пробегали по лику почти полной луны и бросали подвижные тени на стены, на доски паркета, на туманно-белый потолок. Хайнрих доставал из небытия, перебирал свои тщательно сбереженные сокровища: широкие плечи, жадные губы, длинные пальцы, тепло на дне стальных озёр. Душной волной поднималась обида: Марта. Грубоватая, большеротая, веснушчатая. Гантер нашёл её, позвал, взял в жены. Это она родила ему детей, она делит с ним постель. Она может когда угодно, в любом публичном месте взять его под руку, коснуться щеки, обнять за талию. Гантер выбрал её. Хайнрих лежал, уставившись в потолок, а влажные дорожки бежали по его вискам, но никто не видел его слез, а значит, и некого было стыдиться. Это все принадлежало только ему: слезы, стыд, зависть, ревность. Этого было слишком много на одну бессонную ночь между "сегодня" и "завтра", между мечтой и реальностью. Хайнрих точно так же проснулся в положенный час, точно так же придал себе вид безукоризненной респектабельности. Но больше, чем обычно, полагался он на инстинкты. Пальцы сами завязали узел галстука, руки сами отыскали бумажник и ключи. Вести машину мог бы и робот, неосознанно реагируя на сигналы светофора, на перемещения плотного транспортного потока. Снова секретарша принесла кофе и легкий завтрак. У двери задержалась, после мгновенного колебания проговорила: – Наконец-то вы встретились с вашим школьным приятелем. Он почти неделю обедает у нас, даже спрашивал про вас. Но Анвар ничего ему не сказал. – Вот как?.. – проронил Хайнрих рассеянно. – Спасибо, Агнесс. Распорядись, пожалуйста. Пусть мне сообщат, если он появится снова. Это было неожиданностью. Значит, визит Гантера не случаен. Друг искал его, наводил справки. А при встрече разыграл удивление. Все тот же осторожный и скрытный Ганс. Неотесанный и недалекий мужлан, без которого нет ему жизни. Агнесс позвонила вскоре после полудня. Сообщила коротко: – Он здесь. Столик двадцать семь. – Спасибо, – ответил Хайнрих, с трудом справляясь с волнением. – Вели подать крабовый салат и бутылку пино гриджио. По переполненному залу прошёл, как по подиуму. Неторопливо, давая возможность себя разглядеть. Давая себе минуту, чтобы справиться с обезумевшим сердцем. Гантер зачем-то поднялся ему навстречу. Яркое, ничем не прикрытое восхищение сияло в его глазах. – Здравствуй, Гантер, – любезно улыбнулся Хайнрих, усаживаясь за столик. – Я рад, что тебе понравилась наша кухня. – У вас есть кое-что и получше кухни. Хотя и она недурна. Хайнрих приподнял брови в молчаливом одобрении, в приветствии этому невинному и безыскусному флирту. Принесли его салат и вино. Он поднял свой бокал. – За нас, Гантер. За старых друзей. На мгновение лицо друга приобрело по-детски растерянное выражение. Или это только показалось? – Ты к нам надолго? – В понедельник уезжаю. Но на сегодня свободен. Может быть, пройдёмся по городу? Зайдём в академию, вспомним детство золотое? Как там, ничего не узнать, или время остановилось? Хайнрих не знал. Он не навещал несбывшуюся альма-матер, не страдая ностальгическими порывами. Все это значило слишком мало для него. – Прости, я занят сегодня. Серо-синие глаза, а в них и вызов, и призыв. Будто Гантер все уже решил, снова решил за них обоих и, конечно, не ошибся. Если бы кто-то сказал Хайнриху, что можно возбудить одним взглядом, он бы не поверил. Но тело ответило на вызов, и не оставалось ничего другого, как только протянуть руку и сплести пальцы с долгожданным, невозможным. – Но если хочешь, мы можем поужинать вместе. – Конечно! – та же кривоватая улыбка с ямочкой на щеке, сегодня – гладко выбритой. – Я остановился в "Космополитен". Там неплохой ресторан, хоть с твоим и не сравнить. – О, монтаж кабельных линий – выгодный бизнес, если вы можете себе позволить Космо... А пальцы их рук сплетались и жадно, и сильно, будто корни деревьев, нашедшие друг друга в густой и безнадежной тьме. Гантер проявил предусмотрительность, заказав для них отдельный кабинет, отгороженный от общего зала шёлковой ширмой с рисунком цветущей вишни. Когда Хайнрих появился в ресторане, опоздав в рамках приличия, закуски уже стояли на столе и бутылка шампанского охлаждалась в серебряном ведерке. Все же профессионализм имеет свою цену: Хайнрих помимо воли оценил сделанный другом заказ: недорогие устрицы с местной фермы, сырная нарезка, кальмары... Циничная улыбка погибла, не успев коснуться губ, таким широким жестом обвёл Гантер накрытый на двоих стол, такая гордость прозвучала в его голосе: – Ну, наконец-то! Садись! Я уже заждался. Надеюсь, ты успел проголодаться, я заказал целую кучу всего. Давай, налетай, сейчас ещё колбаски какие-то принесут, паштет гусиный, зелень.. – Спасибо, Гантер! – радостная ложь пришла легко. – Откуда ты знал? Это мои любимые устрицы и любимое шампанское! Хайнрих захмелел с первого бокала. Показалось ему, что никогда не ел он кальмаров вкуснее, а глаза, сиявшие, как тёплое море, что это были за глаза! Гантер искал его и нашёл, какой же подлец! И как он, Хайнрих, прожил все эти годы без этой нахальной ухмылки... Подали стейк, и был он, несомненно, хуже, чем в "Ангусе", но зато к нему прилагалась целая палитра соусов на разделочной доске со свежей кинзой. А это неплохая мысль, можно взять на вооружение. Хайнрих взял инициативу в свои руки и к мясу заказал красного вина из южной Иберии. Ничего, кабельная компания не обеднеет. Ужин подходил к концу. Сердце снова забилось тревожно, захлебываясь темной кровью. Неужели Гантер решился? Предложение остаётся в силе, Хайнрих позволит ему все. Сейчас – больше, чем тогда, в юности. Ведь сейчас он точно знает: нет для него другого пути и другого счастья... – Расскажи, как ты вдруг стал владельцем ресторана? – Гантер глядел на него сквозь бокал с вином, и черты его лица растекались в багровых разводах. И вообще, что с тобой было... С тех пор. Ну, ты понял. Хайнрих перевёл дыхание. Он расскажет ему. Расскажет всю правду. – Сначала я ничего не понял. Даже выступал в двоеборье, занял третье место. Потом решил, что ты просто уехал домой. Но на занятиях ты не появился. В деканате сказали, что забрал документы... Твои родители объяснили, что уехал, причём неизвестно куда. Красное терпкое вино, крепкое старое вино старого мира, с чуть заметной гнильцой, которую так не любил Хайнрих. Вино, которое передержали, в котором вкус дубовой бочки сильнее виноградной бархатной кислинки. Как это все неправильно, Гантер, если бы ты только знал. Если бы он не был пьян, никогда не сказал бы правды. А он и не говорил. Правда выливалась из него сама собой, выплёскивалась из бессонных ночей, из пустых дней, из бесконечных серых сделок с собой. – Я искал тебя. Я проводил дни и ночи у твоего дома, я воровал почту твоих родителей. В конце концов они вызвали полицию. Был суд. Он постановил: я не имею права приближаться ближе, чем на пятьсот метров к твоему дому или к любому члену твоей семьи... Тогда я понял, что не смогу найти тебя. Что потерял тебя навсегда. Тогда я понял, что не хочу жить. Просто не в силах подняться с постели утром, не в силах придумать для себя причину, по которой мне нужно подняться с постели. Все стало для меня работой, унылым непосильным трудом: завтрак с семьёй, разговоры с приятелями, классы в академии. Время не лечило, оно лишь убивало надежду. Каждый день отодвигал её немного дальше, хоронил немного глубже. Наверное, рано или поздно я бы все же решился. Но потом случилось непредвиденное: отца арестовали. По обвинению в политической неблагонадежности. Он всегда был несдержан на язык и не делал тайны из своего критического отношения к правящему режиму. Но, конечно, никто не мог предположить, что дело закончится тюрьмой. У нас отняли все: дом, ценности, вклады. Я оказался ответственным за сестру и мать. Душевные страдания отошли на задний план. Разумеется, мне пришлось оставить учебу. Я готов был взяться за любую работу. Вот как это было, если глядеть со стороны. Но Хайнрих помнил ослепительный и оглушающий шок тех дней. Когда чужие люди в форме внутренних войск рылись в их вещах, отбирая любые мало-мальски ценные вещи: столовое серебро, украшения, одежду. А когда один из них, безликий человек в чёрной форме, со смехом сунул за борт кителя кружевные трусики сестры, Хайнрих бросился на него с кулаками. Его сильно избили тогда, сломали несколько рёбер. Мать и сестра заслонили его собой, рухнули на пол, закрыв его бесчувственное тело... Но Гантеру не нужно было этого знать. Совсем ни к чему. – Я устроился в один ресторан, мыть посуду днём и охранять ночью. За это нам дали каморку на втором этаже, прямо над кухней. Я в жизни не видел таких жирных тараканов... Разумеется, я воровал объедки для мамы и сестры, на это смотрели сквозь пальцы. Потом мне повезло: я ляпнул что-то, как всегда снобистское, но, вместо того чтобы дать мне по морде и выбросить нас всех на улицу, ко мне прислушались. Оказалось, что к тому времени в моду вошел аристократический лоск. Меня поставили метрдотелем, а вскоре предложили позицию администратора. Потом сестра вышла замуж и забрала к себе маму. А меня переманили в другой, лучший ресторан. Там я встретил Биргитт. Её семья дала деньги, мы открыли "Ангус". Мы поженились, через год родился Робби. Вот, пожалуй, и все. Сколько боли в стальных глазах, сколько сочувствия. Губы закушены, шрам на нижней побелел. – Я ничего этого не знал, Хайне... Конечно, ты не знал. Ты был далеко. – Пустое, – улыбнулся Хайнрих. – Всё это давно прошло. Отца выпустили примерно через год, но он разительно переменился. Что-то сломалось в нем за этот год в тюрьме, причём не только и не столько физически. Я не мог этого понять: он – боевой офицер, он вёл в бой флотилию, был ранен. И тогда, перед лицом смерти, он оставался собой. А в тюрьме сломался. Отчего? – Это я как раз понимаю, Хайне! – вступил Гантер. – В этом все вы: позор для вас хуже смерти. Это всё ваша гордость. Вам легче умереть, чем поступиться гордостью. Он говорил горячо и торопливо, крепко схватив руку Хайнриха, не опуская взволнованных глаз. Будто ему было очень важно объяснить. А ещё важнее – чтобы ему поверили. – Ты думаешь, я просто струсил тогда, в Седьмом Небе? Да я себе все пальцы до крови искусал, пока домой ехал. Ну да, и струсил, конечно. Подумал: если нас поймают, твоя семья тебя выручит. А мне прямая дорога за решётку. Но я ещё и так подумал: случись нам обоим попасть в тюрьму, я выживу. Приспособлюсь, выживу. Землю буду жрать, в ногах ползать, чей-то хер сосать. А ты не сможешь. Язык свой придержать не сможешь. Сначала тебя изобьют до полусмерти, потом будут трахать всем бараком, пока ты сам на колючую проволоку не бросишься. Потому что для тебя гордость важнее жизни. – Так ты меня тогда спасал? – усмехнулся Хайнрих. Или выпил он слишком много, или сильнее вина пьянила его близость взрослого и сильного самца, невозможного, единственного. – Вероятно, ты рассчитываешь на благодарность? Её не будет, Гантер, не обессудь... – Нет, нет... Он покачал низко опущенной головой, будто получив удар. Вскинулся вдруг: – Послушай, какая теперь разница! Пойдём, Хайне! Если что-то ещё осталось между нами. Хочешь, возьми мой ключ, поднимись в номер первым. Это здесь, на тринадцатом этаже. Я хочу, чтобы все случилось между нами. Я об этом столько мечтал. Показалось Хайнриху, что разряд тока прошёл по их накрепко сцепленным пальцам, навсегда сплавив их в одно целое, неправильное, состоящее из слишком разных частей... Он не ответил ничего. Впрочем, это и было ответом. В лифте они не глядели друг на друга. Хайнрих рассматривал металлические бляшки кнопок, отполированные чужими пальцами. Им овладела странная апатия, как бывает от крайней усталости. Может быть, он слишком долго ждал, и теперь его мечта перегорела, оставив лишь пепел. Может быть, он всё ещё не мог поверить, что это он, его Гантер, стоит совсем рядом и через несколько минут останется с ним наедине. В полутёмном гостиничном номере оказалось прохладно. Хайнрих зябко вздрогнул, обняв себя за локти. И тотчас же сильные руки сдавили его плечи, бросили лицом к стене, колено бесцеремонно раздвинуло ноги, и что-то твёрдое и упругое прижалось к ягодицам. – Мой, слышишь! Только мой! Ярость вспыхнула внезапно, обожгла опасным безумием. Ярость заставила Хайнриха применить нечестный приём. Он ударил партнёра головой в лицо и, воспользовавшись мгновенным замешательством, перехватил лежавшее на плече запястье. Через секунду они поменялись местами. Он прижал Гантера лицом к стене, до хруста вывернув за спиной руку. – Ты думаешь, что я тебе дешёвая шкура? – голос срывался, и слова звучали неправильно. – Хочешь – бросил, как тряпку, хочешь – нагнул? А если я тебя нагну, а, герой-любовник? Тяжелая голова упала ему на плечо, совсем рядом блеснули влагой зажмуренные от боли глаза. Тихий шёпот – ожогом по коже: – Нагни...