They say every sin will have a thousand eyes

      Святой отец произносил молитвы, которые выучил наизусть, наверное, уже много лет назад, и Элайджа даже не старался к ним прислушиваться. Ничего нового он всё равно не услышит. Несмотря на начало осени, стояла изнуряющая жара, и солнце пекло не щадя никого, казалось, сам ветер обуглился, так как не приносил облегчающую прохладу. Первородный посмотрел на небольшую группу (не)людей, что собрались вместе в этот час, чтобы поддержать их в этот тяжёлый день.       Клаус сказал несколько лицемерную, на его взгляд, речь, следом за ним выступил Марсель с не менее пафосной речью. Настал и его черёд. Слова дались ему на удивление легко и, видимо, выглядели искренними: все взгляды, устремлённые на него, были полны сочувствия. Нельзя сказать, что он говорил неправду, в конце концов, Хейли действительно была дорога ему, но вот только переполняющей сердце боли он не чувствовал. Скорее это была скорбь, но ему не хотелось вогнать себе кол из белого дуба в сердце, как если бы это было при потере любимой женщины.       Он чувствовал облегчение. Облегчение от того, что можно остановить всю эту игру в чувства. Это было эгоистично, да. Но это было именно так, а Элайджа достаточно разумен, чтобы признаться в этом хотя бы себе. Завершив речь, он вернулся на своё место, очередь перешла к Ребекке. Краем глаза Элайджа заметил, что к нему направляется Фрея.       Тук-тук. Её сердце бьётся ровно, чего не скажешь о его собственном. Тук-тук. Оно словно бьётся в такт её шагам. Она обнимает его, не говоря так надоевших уже за это время слов соболезнования и скорби, пытаясь выразить всё через объятья. А у него сердце замирает, а температура на улице, кажется, становится выше на несколько градусов. От Фреи веет прохладой и совсем не хочется отодвигаться, соблюдая правила приличия. Она кладёт голову ему на плечо, и так они стоят, пока собравшиеся произносят речь за речью. Слова просто льются потоком, да вот только это просто слова, которые никак не могут облегчить боль утраты. А они неосознанно (или осознанно?) переплетают пальцы, стремясь поддержать друг друга (только поддержать?).       Наконец всё закончилось и собравшиеся направляются к выходу с кладбища Лафайет. Но они так и замерли мраморными статуями, не в силах сдвинуться с места. Элайджа не знает, о чём думает Фрея. Может о том, что он полон скорби и задержался здесь от того, что боль от утраты слишком сильна или что-то другое. Но ему отчаянно хочется верить, что она хочет поддержать, просто побыть рядом с ним. Он инстинктивно стискивает её пальцы сильнее, будто боится, что она вот-вот уйдёт. Фрея же истолковывает его действия по-своему, а потому с грустной улыбкой говорит: — Я никогда не оставлю тебя, Элайджа. Не покину этот мир, как она. Мы ведь связаны, ты помнишь?       Элайдже хочется в кой-то веки забыть об этой клятве, хочется, чтобы связаны они были вовсе не кровью и данным тысячу лет назад обещанием, которое она то и не давала никогда. Но он лишь сдавленно шепчет: — Помню. Всегда и навечно.       И смотрит Фрее в глаза, будто моля, чтобы она поняла всё сама, чтобы не пришлось говорить ненужных и совершенно лишних слов. Элайджа стоит так близко, что может рассмотреть каждую ресничку, каждую крапинку в бездонных серых глазах первородной ведьмы. Как же в такие моменты он хотел быть человеком. Живым человеком, которого никогда не затрагивала вся эта сверхъестественная ересь. И если бы его сердце билось, то Фрея непременно бы услышала его стук, приложила бы аккуратную ладошку к его груди и поняла, что оно стучит для неё одной. Но в тоже время они могли никогда и не встретиться, он никогда бы не увидел её лица, не вдыхал бы этот сводящий с ума аромат. И ради этого Элайджа готов терпеть всё новые семейные скандалы, новые заговоры и войны, лишь бы каждый день слышать голос. Она так близко сейчас, и хочется, чтобы это мгновение длилось вечно.       «Какой абсурд», — думает Элайджа. — «У него есть эта вечность, но задержать мгновение он не в силах».       А у Фреи зрачки расширяются, почти полностью собой радужку закрывая, и первый раз за всё время в глазах мелькает понимание. И сердце отчего-то гулко стучит.       Тук-тук. Тук-тук.       В груди рождается что-то совершенно незнакомое, но невыразимо приятное. И ей, наверное, никогда в жизни не было так страшно. Она смотрит в глаза Элайджи и тонет в этой тёмной бездне. Они её будто приковали к себе, и все что хочется — бесконечно в них смотреть.       А испепеляющая жара этого знойного утра остаётся где-то далеко за пределами их мира. Кругом серые камни, испещрённые надписями чьих-то имён, чьих-то судеб, но сейчас кажется немыслимым думать о чём-то кроме сильных рук, нежно сжимающих её пальцы. И она не думает, просто тянется к шершавым губам, в нескольких сантиметрах от неё, и целует, несмело, почти невесомо.       Элайджа на мгновение застывает, не в силах поверить в происходящее. Ему даже кажется, что это всё просто галлюцинация, бред. На самом деле он этого боится, боится, что ему всё привиделось. Но проходит несколько долгих секунд, а Фрея всё ещё здесь и дышит непривычно рвано и тяжело. В серых глазах отражается непонимание и нотки паники, кажется, если бы он отпустил её руки сейчас, она бы убежала. Но этого Элайджа не допустит, только не сейчас. Он прижимает её сильнее к себе и впивается в приоткрытые губы, прикусывает, углубляет поцелуй.       «И всё-таки мгновение можно растянуть до размеров вечности», — мелькает у него в голове.       Но тут она отстраняется: ей, в отличие от него, нужен воздух. Её глаза всё ещё закрыты, и Фрея выглядит до невозможности милой в этот момент, совершенно непохожей на первородную ведьму. Элайджа нежно касается губами её лица, впитывая в себя и нежность кожи, и тихое дыхание. — Элайджа, — начинает Фрея, но он не даёт ей закончить, прикладывая палец к губам. — Не сейчас, не сегодня, — и, подхватив ведьму на руки, исчезает на вампирской скорости прочь из этого склепа. — Пусть хотя бы один день из вечности будет принадлежать нам.       Вопреки ожиданием Фреи, они оказываются вовсе не в Бойне, а в каком-то маленьком домике в два этажа. Здесь пахнет пылью и книгами и так много света, чувствуется лёгкость, не сравнить с Бойней. Фрея делает пару шагов в сторону стола, на котором стояла фоторамка.       «Видимо, хозяева дома», — думает Фрея.       Она поворачивается узнать это у Элайджи и тут же натыкается на него. Он стоит близко, слишком близко, и Фрея напрочь забывает и про вопрос, который собиралась задать, и про фоторамку.       И Элайджа накрывает её губы своими, пьет ее дыхание жадно, чувствуя нечеловеческую нужду, жажду, потребность в этом; от Фреи пахнет ванилью и шоколадом, ее рот влажный и горячий, настолько, что ему кажется, что он вот-вот расплавится от этих ощущений, а плюс тридцать пять на улице только усугубляют ситуацию.       Фрея тянет его на себя, хватается тонкими пальцами за ткань, судорожно сминая ее — каждый жест пропитан такой же жаждой, разрушительной и сметающей чувства в один огромный комок. Состоящий из стонов, пронзительно тихих, дыхания, шумного и тяжелого, прикосновений, тягучих и медленных, шепота — жаркого, сводящего с ума. И они варятся в этом котле, полном безумных, запредельных ощущений.       Варятся, когда Элайджа осыпает её шею короткими поцелуями, варятся, когда он проводит языком по выступающим ключицам. Варятся, когда Элайджа, внезапно усаживает ее на стол, сметая никому не нужную фоторамку и ещё какие-то бумаги на пол и стягивает с ее бедер юбку и нижнее белье. Варятся, когда она, не в силах больше терпеть, стаскивает с его плеч совершенно неуместный в такой жаре пиджак. Когда дрожащими от волнения и переизбытка чувств пальцами пытается расстегнуть его рубашку и, наконец избавляясь, от этой раздражающей детали, проводит руками по такому идеальному телу.       Варятся, когда Элайджа разводит ее бедра в стороны, покрывая её шею поцелуями и укусами, а потом без предупреждения, без единого намека, входит внутрь и двигается, двигается, двигается, двигается так, черт возьми, охеренно, что у Фреи не остается мыслей.       У Фреи не остается ничего: ни ее самой, ни осознания того, где они, ни напряжения, копившегося в течение всего этого дня, — ничего, кроме движений, которые превращают ее тело в натянутую струну и срывают стоны — практически неразличимые, протяжные, хриплые; она зарывается пальцами в волосы на голове Элайджы и лихорадочно шепчет:  — Еще, еще, да! — и Элайджа дает ей это «еще», продолжая двигаться, покрывая поцелуями ключицы, обхватывая губами розовые соски, посасывая, прикусывая, доводя до неистовства, сжимая ее бедра до синяков, и Фрея подается навстречу каждому действию первородного, каждому движению, пока по позвоночнику не проходит волна, заставляющая ее запрокинуть голову и вскрикнуть, надрывно и опустошенно.       Хотя бы однажды они могут дать волю чувствам, чтобы не сойти с ума в бесконечной череде дней, именуемых вечностью.