Куда приводят мечты

Мне хочется закрыть эту дверь и не открывать ее никогда. Хочется прыгнуть в окно, например, или еще куда-нибудь. И не слышать, как бьется сердце, которое, как мне казалось, перестало биться еще днем. Вадик стоял передо мной, и я не до конца соображала, что он тут делает и зачем пришел. Мое лицо и вид в целом говорили об этом. Нет. Они кричали об этом. Вадик смотрел на меня взглядом, полным серьезности и сосредоточенности. Я долго не знала, как назвать это, потому что никогда не видела этого взгляда. И только потом поняла. Это взгляд, полный жалости и сочувствия. Сочувствие и Вадик? Вот поэтому ноги и не держали меня. — Знаю, принцесса, — ясно и коротко, заставляя меня держаться из последних сил, чтобы не заплакать прямо сейчас, Вадик проходит через порог и подходит ко мне. Мое тело автоматически начинает пятиться назад. В какой-то момент мне кажется, что я начинаю задыхаться, — все знаю. Слушок по району пошел уже. Вадик обнимает меня. Прижимает к себе так, что я не могу ни вырваться, ни сбежать, ни закрыть дверь, чтобы кто-то из соседей не услышал моих всхлипов. А сама почти взрываюсь. Имея небольшую капельку самообладания, я принимаю объятия убийцы парня и утыкаюсь ему в шею, в силу своего маленького роста. Надо взять себя в руки, все. Я первой разрываю объятия, закрываю дверь изнутри и указываю Бандиту на кухню. Он спокойно располагается за столом, почти рядом со мной. Я достаю стаканы и наблюдаю, как Вадик медленно наливает что-то крепкое в мой стакан. Этот чертов манипулятор будто мысли читает. Наливая алкогольный напиток в стакан, Вадик успевает и на меня посмотреть этим странным взглядом. Ах, да, сочувствие. Мне снова становится страшно, но не страшнее, чем в тот вечер, после которого я просто сбежала, боясь снова встретить Вадика. А теперь он сидит у меня на кухне и наливает мне, не сводя глаз с моего заплаканного, опухшего лица. Сам Вадик отпивает глотками из бутылки. А я, не думая ни о чем, просто давлюсь алкоголем, снова и снова пытаясь сдержать всхлипы. Какой бы Вадик не был мразью, он пришел ко мне, когда узнал, что я потеряла отца. Не Гоша, не Жук и не Тим. Вадик пришел, и Вадик видит, как мне больно, потому что это не скрыть даже страхом перед властным и неуравновешенным парнем. Я пытаюсь прийти в себя после крепкого и горького напитка. Вадик пытается собраться с мыслями, прикусывая свои губы, и что-то мне сказать. — Если бы мы твоего батю раньше нашли. Прям виноватым себя чувствую, — уставившись прямо перед собой, произносит Вадик. Мне становится еще тяжелее, чем когда-либо. Он считает себя виноватым. Он волнуется и переживает за меня. Или боится, что я его в чем-то обвиню? Несмотря на все мои мысли о странной пропаже отца, Вадик был последним, на кого бы я подумала, если бы моего отца нашли зарезанным или с пулей в голове. — Ты ни в чем не виноват, Вадик, — его взор тут же обращается ко мне, и теперь я собираю все буквы и слова воедино. Я так давно ни с кем не разговаривала, что, кажется, забыла, как это, — он сам так жил. Вадика устраивает мой ответ, а меня не устраивает его благородие. Я ведь почти убедила себя в том, что он — мразь, мразь, мразь и мразь. А теперь он приходит и жалеет меня, что означает, что я — не просто вещь. — Как матушка? — интересуется Вадик, опять разбивая на осколки слово «мразь» в моей голове. Да я сама больше мразь, чем он. — Плохо. Скорую два раза вызвала, уколы сделали. Сейчас вроде спит, — внутри меня что-то падает, скручивается от взгляда Вадима, готового сопереживать мне. Он все-таки не робот. Он что-то чувствует. А я не могу связать слова между собой, отрицательно качаю головой и обращаю внимание на макароны, которые приготовила, — ты есть хочешь? В ответ Вадик отрицательно мотает головой, даже не моргая. Сколько у нас было ссор, он меня избивал, чуть не убил! А теперь вот сидит тут и переживает мою утрату со мной. Легче поверить в то, что мир просто перевернулся, чем во все то, что происходит сейчас. — Вадик, ты из-за этого сюда пришел? — тревожно обращаюсь я к неожиданному гостю сегодняшнего вечера. Вадим слегка прищуривается, пытаясь понять, как же это я попала своим вопросом в точку. — Помнишь, я тебе обещал за батю твоего поспрашивать? — я вижу, с каким трудом Вадику даются его же слова. Еще чуть-чуть и я расплачусь. Ощущение того, что все это — кошмарный сон с неплохим концом, не покидает меня. — Да, — отвечаю я, заглядывая в глаза Вадику. Что он хочет мне сказать такого, что ему не получается сделать это сразу? Ему, Вадику, который всегда говорит и делает ужасные вещи. — Саша, — он нервно сглатывает слюну, прикусывает нижнюю губу и продолжает, смотря мне в глаза, вызывая мурашки по телу не только тяжелым тоном, но и таким же взглядом, — короче, дело такое. Я знаю, кто его убил. — Ч-что? — переспрашиваю я севшим голосом. С этого момента я ловлю каждый звук, исходящий от парня. — Торчок один, на районе, взболтнул, что пьянчугу уработал, — Вадик отворачивается и снова говорит это все, смотря прямо перед собой. Он сосредоточен, но не спокоен. Я ощущаю, как внутри него быстро бьется сердце. Или это мой пульс…? — Да ладно, гонит, наверное, — пытаюсь мыслить я логично, потому что неужели это может быть так просто? Так просто — найти убийцу моего отца и моей души? Неужели? — Вот это на рынке загонял, — Вадик достает из своего кармана часы моего отца, и все сомнения по поводу правдивости куда-то улетучиваются. В голове появляется только один вопрос, ответ на который я требую немедленно, как только расширяю свои глаза и беру часы в руки. — Кто? — я слышу свой хриплый голос, но не узнаю его. Мне не становится страшно или странно. Я ощущаю себя на грани того, чтобы прямо сейчас упасть на пол и кричать, бить кулаками пол и плакать. Я перехожу эту грань. Я жажду только одного — мести. Ужасной и мучительной мести для того, кто сделал это. И я желаю поскорее разобраться с этим, услышать имя убийцы моего отца, однако Вадик медлит. Я вижу на его глазах слезы, и еще одно мгновение, и я заплачу, если не делаю этого уже. — Кто? — переспрашиваю я еще раз голосом того не человека, родившегося внутри меня только что. Вадик сидит и молчит, пытаясь довести меня до белого каления. И доводит. Я встаю со стула, не знаю, зачем и для чего. Шатаюсь и почти падаю в приступе накатывающей истерики, но Вадик подскакивает и ловит меня в свои руки. Вот тут-то я и взрываюсь, прижимаясь к нему, снова утыкаясь в шею и плача, даже не пытаясь остановить поток слез. Я снова и снова задаю этот вопрос, но в ответ мне — тишина. Я только чувствую руки Вадика на своей спине, в волосах, гладящие и успокаивающие меня руки. — Я убью эту тварь! — восклицаю я, после чего Вадик слегка отстраняет меня от себя, вытирает своими пальцами слезы с моих глаз и, сквозь пелену слез, мне на секунду кажется, что он ухмыляется. — Я тебе помогу, — говорит Вадик и накрывает мои губы своими. Я схожу с ума. Я отвечаю на поцелуй, закапываясь в волосах Вадика. Парень, недолго думая, приподнимает меня за ягодицы и сажает на кухонный стол, все еще целуя так нежно, как не целовал никто и никогда. И я точно схожу с ума… — Делаешь все быстро, спокойно. Я жду тебя здесь, — чётко произносит Вадик. Среди ночной тишины его голос звучит так звонко, что Цыпе становится немного неприятно. Вадик сразу замечает это. Но он уверен в ней на все сто процентов. Он знает, что она пойдёт и убьёт того, кто «убил» ее отца. Да, она нервничает, сама не замечая, как ее руки трясутся, выкуривает сигарету за сигаретой, но она точно сделает это. Это типа кровная месть. Цыпа, возможно, даже получит удовольствие, когда почувствует, как жизнь покидает тело того, кто «совершил убийство». Цыпа выскакивает из машины, пряча нож в рукаве. Вадик в последний раз удовлетворительно кивает ей, втягивает сигарету и растворяется в атмосфере, созданной группой «Кино», заполняющей весь салон автомобиля. На секунду Вадика посетила интересная мысль. А что, если бы она знала, что это он убил ее отца? Чтобы она сделала тогда? Убила бы? Вопрос интересный. Хватило бы у Цыпы моральных сил на то, чтобы просто взять и зарезать Вадика? Она питает к нему чувства любви, но что будет наполнять ее, узнай она о настоящем убийце? Хм, а она удивится? Вадик задумался ещё глубже. Смогла бы? Может, стоит это проверить? Может, дать ей подсказку? Маленькую, невзрачную, на которую она точно обратит внимание. Но какую? Цыпа, вроде, не такая уж и глупая девчонка, однако, купилась на часы и ни на секунду не задумалась, а врет ли Вадик? А есть ли у него мотив? Откуда Вадик знает, что не задумалась? Да, по ней было видно, что она готова была услышать любое имя, но только не его. Только не «Вадик». И в какую-то секунду Вадику стало даже обидно. Он словно разочаровался в ней. Вадик с одной стороны даже и представить не мог, что Цыпа усомнится в его словах, но так ему хотелось, чтобы та все-таки узнала… Ещё шаг. Ещё один. Нож в рукаве. Силы внутри. Разум отключён. Я слышу, как бьется мое сердце. Вадик одел меня в ярко-красное платье, чтобы «ни в чем не отличалась от других жителей». Поверх платья была кожаная куртка, а на ногах — чёрные кроссовки. И нож в рукаве. Я замечаю убийцу первее, чем парень успевает заметить меня. Он занят своим телефоном. Лишь подойдя к лифту, паренёк поднимает голову и оценивает меня с мужской точки зрения. Это видно по его глазам и увеличивающимся зрачкам. Мы заходим в лифт. Я соглашаюсь ехать на девятый этаж. И с каждым этажом мое сердце начинает биться ещё быстрее, а руки начинают дрожать. В моей голове невольно всплывает сюжет книги Достоевского «Преступление и наказание». Да, я иногда еще и книги читаю. Так вот, сейчас я, подобно Раскольникову, чувствовала себя, будто температура моего тела подскочила до сорока градусов, и я должна просто упасть замертво. Я как Раскольников. Только у меня не топор, а нож. И убиваю я далеко не бабушку. Я на миг снова и снова анализирую все, что есть. И из всего этого перед моими глазами лишь глубокая ночь, широкий подоконник детского дома и маленькая Цыпа, маленькая Сашенька Цыплакова, спрятавшаяся за занавеской от местных главарей. Та самая Сашенька, которая на этом же подоконнике читала Достоевского, спустя несколько дней, поставив на уши детский дом. И вспомнилось мне, как сидела я на том подоконнике и вслух зачитывалась тем, как Раскольников совершает преступление… Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, все более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и уронит топор… вдруг голова его как бы закружилась. Я разворачиваюсь лицом к парню, стоящему сзади меня. Ни одного мига нельзя было терять более. Вижу удивленное лицо незнакомого мне парня. Он только хочет у меня что-то спросить, успевает заблокировать экран своего телефона и… начинает захлебываться кровью. Я протыкаю тело ножом, всаживая его еще глубже. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила… Парень медленно, но в то же время как бы быстро опускается вниз, так и оставаясь в этом проклятом лифте. Я же выскакиваю наружу, лишь бы успеть убежать, только не попасться никому, остаться незамеченной. Слава Богу, это получается. Только не получается угомонить в себе что-то демоническое. Что-то, что мне доводилось чувствовать только однажды… Это был детский дом. В конце концов, с кем бы ты не начала общаться в первый день, в итоге ты сама за себя. Каждый сам за себя. И либо ты, либо тебя. Нет, я не убивала детей, протыкающих мне рюкзаки и сжигающих мои книги, хотя стоило бы. Но вот сломать кому-то руку, ударить, дернуть очередную суку за волосы — эти желания никогда не оставались в стороне. И когда я осуществляла эти желания в реальности, как сейчас, то чувствовала, как кипит моя кровь. Как кружится голова, и ноги перестают держать меня. Как я почти падаю в обморок. Один Бог знает… хотя, нет, Вадик тоже знает, каким образом тогда я добралась до своей квартиры. Я уже не помнила ничего из того вечера, кроме падающего на пол телефона, и лежащего рядом его хозяина, такого же разбитого и… Мертвого. Вадик подъехал к дому Цыпы. Он еще где-то минуты две просто сидел в тишине, заглушив мотор, слушая сонное сопение Саши. Девушка вырубилась практически сразу же, как только автомобиль начал движение. Разбудить ее было трудно. Вадик даже не пытался. После того, как он ненадолго замер, его словно пробудило резкое желание покурить. Он не понимал, что это внутри него, что это такое? Оно бесится, бегает туда-сюда по телу и заставляет Вадика чувствовать себя как-то неудобно. Неудобно перед Цыпой… Стоп. Ну нет. Вадим явно не принц на белом коне, который спас принцессу от дракона, хоть и представлял это себе так. Просто принцесса в сказке после смерти дракона не чувствовала себя такой поникшей. Может, это пройдет? В смысле, у Цыпы то обязательно пройдет. Пострадает первые дня два, закопает тело отца и пойдет спать. Вадик думал о себе. Может, он закурит, и это пройдет? Непреодолимое желание зарезать самого себя за то, что он видел эти слезы на глазах Саши, которая открыла ему дверь. Может, ему просто кажется? Скорее всего, да, показалось. Пройдет, скорее всего. Вадик резко забывает все, о чем он думал, когда в паре километров он сталкивается с какой-то парочкой. Он видел их где-то. Светлый парень лет шестнадцати, кажется, тот друг Цыпы, и девушка с темными короткими волосами. Они торопливо шагали по пустой улице, явно не замечая рядом машину. Оба несли какую-то огромную спортивную сумку. Закурив, Вадик посмотрел на время. Два часа ночи. Глубокая ночь. Самое время для романтических прогулок? Конечно, ага. Светловолосый что-то шепнул своей подружке, а затем… уронил сумку, из которой выпала пара банкнот. Хм, странно… — Гоша, блин, ты че, сумку не закрыл? — было слышно, как ругается брюнетка, фыркает и шипит на парня. Вадик тушит сигарету и прыгает в машину, чтобы его не заметили. Уж больно близко они находились к Вадику и спящей принцессе. — Тише ты. Теперь закрыл, — ответил парень, и парочка продолжила свое движение, как ни в чем не бывало. Вадик только успел задуматься о чем-то, как его снова начали посещать мысли о Цыпе. О Цыпе, которая страдает. О Цыпе, которой больно. Он видел до этого лишь один раз ту Цыпу, которой больно. Она пыталась скрыть это, когда просила Вадика убрать ее отца. Она пыталась, но получалось плохо. Тогда-то Вадик и прочитал в ее глазах это дикое желание убить собственного отца. Почему же тогда она плакала, узнав о смерти папы? И без того спутанные мысли Вадика теперь были сбиты тем, что Цыпа ворочалась, пытаясь укрыть себя своей курткой от холода, и морщилась. Тогда-то бандит и вышел из машины, открыл пассажирскую дверь, взял маленькую, хрупкую убийцу Сашу на руки и понес в подъезд. Ему было как-то все равно, выглядит это романтично или нет. Будить он ее не хотел. Но пришлось. Саша даже не поняла, как очутилась около своей квартиры. Она сонными глазами осмотрела все вокруг, достала ключи, зашла внутрь и… все. А Вадик, сам не понимая зачем, стоял и стоял у этой двери, будто вернулся на несколько часов назад, когда размышлял о том, поверит ли ему Саша? Она поверила. Цыплакова, кстати, успев снять с себя только куртку, зачем-то открыла дверь, вышла в подъезд, чмокнула Вадика в щечку, пристав на носочки, и отправилась обратно. Тогда-то Вадик и выбился окончательно из своей колеи. И первое, что он сделал, отправившись в клуб, — подхватил двух шлюх, одну из которых заставил сделать ему минет, а вторую чуть позже отымел, представляя свою принцессу. Как бы он не пытался избавиться от этой ебаной нежности, ничего не помогало. Тогда Вадик пустился в мир кокаина и алкоголя, отправившись в полное забытье… Я даже спать не могла. Ни ночью, ни днем, я не сдвинулась ни на шаг, лежала на кровати, изредка поглядывая на огромную плазму, вещающую о том, что на наш город движется похолодание. Оно и понятно: на дворе август, а я лежу под двумя одеялами и все равно мерзну. Или это меня так знобит от температуры? Я сбрасываю все звонки на свой телефон. Даже от Вадика. Если это что-то серьезное, то он придет ко мне домой, в этом я уже убедилась. А остальные… Вот уж не знаю. Мне остается только читать групповую беседу и мысленно радоваться, что у парней все хорошо. Пока. А еще я не замечаю, как проходят час за часом. Я вроде бы просто лежу, а ощущаю себя заложницей временной петли. Или как это называется, когда теряешься во времени? Днем сплю, ночью гуляю по квартире в поисках чего-то нового. В поисках кнопки, которая выключит этот кошмарный сон и вернет меня в мою жизнь, где есть пьющий отец, непутевые друзья и мечта. Мечта стать кому-то нужной. Мечта пригодиться кому-либо. Или наоборот, быть самой по себе, не завися ни от кого. Мечты созданы для того, чтобы сбываться. Как бы вы с этим не спорили. Просто иногда после исполнения этих мечт ты разочаровываешься в себе. И не только в себе. Даже в этом календаре, висящем на стене комнаты. Во всем. Я мечтала о том, чтобы отца не стало. Мечта исполнена. Я разбита. И я не знаю, что же теперь мне делать? Рано утром мама начинает готовить стол для тех, кто придёт на похороны отца. Я даже выходить не хочу из своей комнаты. Хочу спрятаться в шкаф. Чтобы никто и никогда меня не нашёл. Жить там, как «живут» забытые вещи на вешалках. Не те, которые выкидывают. Совсем другие. Это вещи, которые уже никому не нужны, но выкидывать их жалко. Вот и висят себе, никого не трогают. Сегодня дверь в нашу квартиру открыта для всех. Для сочувствующих соседей, которые ненавидели отца. Для его друзей-алкоголиков, которым обязательно нужно помянуть своего друга, так скоро ушедшего на тот свет. Потому заходил в нашу квартиру каждый. Я сидела в комнате перед открытым гробом, закрыв глаза и не дыша. Я словно пыталась представить, какого это — в один миг перестать жить. И у меня не получалось этого сделать. В комнату каждый раз заходили люди. Они садились рядом со мной и говорили о сочувствии. А вскоре какие-то мужчины вынесли гроб на улицу. Я думала, может, тогда комната опустеет, и я снова смогу сесть здесь сама с собой, наедине, но все оказалось ещё хуже. Ладно, незнакомые люди. Я заметила, как в комнату заходят самые знакомые. Первым зашел Жук. За ним следовали Гоша и Тим. Все были одеты в чёрное, а в руках Шустрова были две гвоздики, которые парень тут же отдал моей маме и что-то сказал. Наверное, соболезнует. Я не слышу и не вижу. По крайней мере, делаю вид, что не вижу и не слышу. — Цыпа, — начал было Антон, но замолчал. Он лишь подсел ко мне, ожидая всего, что только можно. Он ждал, что я оттолкну его, или, может, пошлю в словесной форме, но я лишь вцепилась в его плечи, даже не пытаясь сдержать своих слез. Твою мать! Вчера же у Жука был бой! Как я могла забыть?! — Черт! Как же я могла забыть! Прости, Жук… как бой? — спросила я, заметив повязку на голове парня. Он лишь улыбался мне в ответ, а затем нахмурился, повернувшись к Тиму и Гоше. Те опустили свои головы. — Цыпа, там… короче… Жук отправил пацана в нокаут, и тренер тот, другой… Будто с цепи сорвался, избил Жука и… Теперь он… — замявшись, отвечал Тим. Я только в страшном сне могла себе представить то, о чем мне рассказывал Тим. Тренер избил Жука? Ничего не поняла. Какой тренер? Его тренер? — В смысле? И теперь он… Что? — я взяла руку Жука в свою руку и уставилась на Гордеева. — Теперь он не слышит. Врач сказал, что слух вернётся постепенно, но пока… — Пока так, — ответил Гоша, когда на мои глаза снова нахлынули слезы. Я успела смахнуть их, дабы не расстроить сидящего рядом друга. Забыла о них, будто и не знала никогда. Самой от себя противно. Мои любимые Жук, Тим и Гоша. Я не знаю жизни без них и не хочу знать. — И вы до сих пор его не нашли и не убили? — восклицаю я, и мой громкий порыв пытается остановить Жук, стиснув мою руку в своей. Я снова обнимаю своего друга, на миг почувствовав себя ещё хуже, чем чувствовала до этого. Со всеми своими проблемами я позволила себе забыть о своих лучших друзьях, которые, правда, заботятся обо мне и переживают. И я будто забыла о том, как же я их всех люблю. Всех и каждого. Даже Тима. — Это не так-то просто. И нам нужна твоя помощь. Конечно, тебе, возможно, не до этого… — говорит Тим, но Гоша перебивает его. — И мы не только поэтому пришли. Прости, Цып… Мы только с утра узнали о том, что случилось, — я готова расплакаться, но надо держаться, а не превращаться в сопливую девочку. Жук дёргает меня за рукав, обращая внимание на себя. — Вадик может быть к этому причастен? — спрашивает Антон, немного прищурившись. — Нет, — я отрицательно мотаю головой в ответ. Жуков, вроде бы, успокаивается, переставая мучить меня расспросами. А, вот, Тим всегда готов выводить меня из себя. — Ты уверена, что ему можно доверять? — человек, который пытался меня убить, застрелить, избивал, заставил убить какого-то пленника и снимать его «подвиг» на телефон, ах, да, ещё и трахнул. Да, я думаю, ему можно доверять. — Да, Тим. Он помог мне. Ему можно доверять, — заверяю я парней и успокаиваю их. Вскоре мы встаём в один круг из четырёх человек, обнимаем друг друга за плечи и сталкиваемся лбами. — Народ, все будет. Все равно все будет. Просто надо это пройти. Жуку станет лучше, и мы ему поможем. Ведь мы — команда? — задаёт риторический вопрос Тим, и мы все отвечаем согласием. И мы опять обнимаемся, улыбаемся и плачем. Это слишком трогательно. Это все не похоже на правду. Но это она и есть. Такая вот правда. Мне впервые не захотелось просыпаться, если бы это был сон. Кстати, о снах. Едва падая в царство Морфея после трудного похоронного дня, я неожиданно оказываюсь… На крыше какого-то здания. Здесь светило яркое солнце, подобно огромному фонарю. Оно ещё и согревало. Я почувствовала, как лучи солнца аккуратно дотрагиваются до моих оголенных рук и плеч. Я одета в белую майку и тёмные шорты. Я не одна. Я вижу Тима с Леной. Они тоже одеты во все белое. Лена стреляла в Тима из водного пистолета, а сзади на неё запрыгивала Ира. Она измазала девушку в какой-то краске. Но месть не заставила себя долго ждать. Девушка Жукова тут же получила краской от своего парня. Вот тут-то я и достала свою краску из пакета и кинула в сторону Антона. Я тут же получила крачку откуда-то слева. И обомлела. Слева были только трое: целующиеся Гоша с Лизой и Вадик, улыбающийся мне. Его руки были запачканы краской. Он подошёл ко мне, улыбнулся и стал не похож сам на себя. Я подняла свои руки и положила их на плечи парню. Тот прижал меня к себе и нежно чмокнул в щёчку. И как только его губы коснулись моего лица, я… Проснулась. И поняла, что вряд ли хотела бы просыпаться. Опять.