Вера

      Яков не помнил, как оказался перед полицейским управлением: только что он выходил из ограды сада Мироновых, и вот уже перед ним появились знакомые дубовые двери. Двери ничуть не изменились, разве что краска немного облезла.       «Что ж, – подумал Яков, привычно заходя внутрь, старые привычки вообще быстро возвращались к нему, – государи меняются, а порядки на местах остаются прежними».       Дежурный, впрочем, был новым, что вовсе не удивительно. Удивительным было бы, если бы весь Затонск и все полицейское управление уснули бы трехсотлетним сном в ожидании добра молодца, который приедет и разрушит заклятие. Яков горько усмехнулся. Дежурный вопросительно и недоуменно посмотрел на него в ответ.       – Доложите полицмейстеру, что прибыл Штольман, – коротко отрекомендовался он дежурному.       Какое сонное все-таки царство! Как будто и правда триста лет проспали! И где все?       Яков уставился в окно, глядя на город. Городская жизнь текла своим чередом и никак не хотела соотноситься с теорией о трехсотлетнем зачарованном сне. Царевна вот тоже… не соотнеслась. Что же Яков ей наговорил? Кажется, что-то резкое. Грубое даже. Яков не ожидал такой встречи. Чего он ожидал, он и сам не знал, но точно не был готов к тому, чтобы столкнуться лицом к лицу с доказательством ее неверности. Впрочем, неверность – это очень сильное слово. Он ведь ей ничего не обещал. И она ничего ему не обещала. Отчего же так горько? Горько и больно, вот что. Сколько же лет ее дочери? Три? Четыре? Яков не был силен в определении возраста маленьких детей на глаз – прежде ему не доводилось иметь с ними дела.       Из размышлений Якова вырвал голос полицмейстера:       – Яков Платоныч! Ну наконец-то! Я с самого утра вас жду!       – Виноват, – улыбаясь, признался Яков. Улыбка вышла кривая, неловкая и неискренняя. Однако ж Трегубов прав – нужно было сразу ехать в управление. Работа – вот панацея от всего. – Здравствуйте, Николай Васильич, – Яков протянул ладонь для рукопожатия, но Трегубов удивил его, схватив в медвежьи объятия. Кто бы мог подумать, что в господине полицмейстере кроется этакая силища! Дежурный в изумлении уставился на свершавшееся пред ним действо. Наконец Трегубов отстранился и, положив обе руки Якову на плечи и разглядывая его, точно ожившего мертвеца, произнес:       – Рад, очень рад, Яков Платоныч, что все слухи о вашей смерти оказались сильно преувеличенными. А то у нас тут, знаете, – Трегубов отпустил Якова и, перебирая пальцами в воздухе, изобразил неопределенный жест, – писали всякое.       – Например? – уточнил Яков, следуя за Трегубовым в его кабинет.       – Ну, вы ведь знаете Ребушинского – что ни день, то новая версия, – открывая дверь, ответил Трегубов и добавил, пропуская Якова вперед: – Прошу.       Яков вошел. Привычно огляделся. Кабинет как кабинет. Кажется, даже ничуть не изменился. Впрочем, нет. Портрет государя. И то верно.       Трегубов, вошедший следом, уже устроился на одном из гостевых стульев и ждал, когда Яков удовлетворится, наконец, осмотром.       – Ну что, Яков Платоныч, – Трегубов кивнул на соседний стул, – за что ж вас в ссылку-то?       – Николай Васильич, помилуйте, какая ссылка? – поразмыслив, Яков остался стоять.       – И то верно, – ухмыльнулся Трегубов, тоже вставая. – Вот что, Яков Платоныч, – он перешел наконец к сути дела, – где вы были и что вы были – то дела давно минувших дней. Мне о них известно, и хватит об этом. Я знаю вас как мастера своего дела, и мне этого довольно. А остальным и вовсе о том знать не нужно. Вы так не считаете? – Яков молчал, но, кажется, его ответ Трегубову и не требовался. – Что до меня – я рад, что на эту должность прислали именно вас. Признаться, за последние годы город сильно разросся, и нам стало все сложнее справляться своими силами. Теперь идите, работайте, – на этом аудиенцию Трегубов явно считал оконченной. – Коробейников введет вас в курс дел.       Коробейников! Час от часу не легче!       Коробейников, впрочем, не смог поразить Якова оригинальностью: когда Яков без стука вошел в свой бывший – а ныне коробейниковский, надо полагать, – кабинет, тот просто стоял и глазел на него.       – Антон Андреич, вы что, призрака увидели?       – Яков Платоныч? Вы?!       – Нет, тень отца Гамлета. Коробейников, соберитесь! – язвительный тон сделал свое дело, и Коробейников, кажется, наконец поверил, что Яков вполне себе жив, здоров и очень раздражен.       – Рассказывайте, – велел он, снимая шляпу и устраивая ее вместе с саквояжем на ближайшем стуле.       – О чем? – Коробейников все еще выглядел несколько растерянным.       – Трегубов сказал, что вы введете меня в курс дел. Вот и начинайте. Желательно с начала.       – Яков Платоныч, вы живы?! Как же так? А Анна Викторовна знает? – кажется, теперь он наконец пришел в себя окончательно.       – Коробейников, рассказывайте! – Яков намеренно проигнорировал вопросы бывшего помощника и принялся оглядывать кабинет. Кабинет, впрочем, в отличие от Коробейникова изменился мало. Вот тот повзрослел, возмужал, перестал наконец напоминать нескладного длинноногого щенка – разительная перемена, что ни говори.       Коробейников потоптался на месте, собираясь с мыслями. Подошел к столу с чайными приборами, старательно обходя стоявшего в центре кабинета Якова, внимательно следившего за всеми его передвижениями. Погремел посудой, переставляя сахарницу и стаканы в одному ему ведомом порядке. И наконец обернулся. И тут во взгляде Коробейникова Яков увидел, что изменения, произошедшие с ним, были не только внешними, что не осталось уже того немного наивного простодушного юноши, с которым Яков познакомился когда-то. Теперь перед ним стоял опытный следователь, сыщик, такой же, как и сам Яков. Отчасти ему было жаль того, прежнего Коробейникова, но с новым работать должно быть не в пример проще. Во всяком случае Яков на это надеялся.       – Да не о чем особо рассказывать, – начал тем временем Коробейников, сжимая в руках стакан с остывшим чаем. – Текущих дел много, но по большей части грабежи, разбой да пьяные драки.       – Городовые где все?       – Так на выездах, – пожал плечами Коробейников.       – А вы почему здесь?       – Трегубов велел дождаться нового начальника сыскного. Яков Платоныч, – Коробейников отставил стакан и весь как будто бы потянулся к Якову, и Яков понял, что сейчас он спросит или скажет что-то такое, что обсуждать Яков не хотел. Он вообще не был готов и не хотел обсуждать, что бы то ни было.       – А что с делом об убийстве князя Разумовского? – Яков намеренно перебил его. Не сейчас, Коробейников, не сейчас! И вполне возможно – никогда.       – Так забрали у нас дело-то, – Коробейников подошел к ближайшему столу, отвернулся от Якова и теперь вертел в руках пресс-папье. – Почти сразу и забрали. Мы с Анной Викторовной пытались вас искать, да только без толку. А потом приехал чиновник из Петербурга, забрал Элис Лоуренс и дело об убийстве князя, стало быть, тоже. Анна Викторовна…       – Да подождите вы со своей Анной Викторовной! – Яков даже имени ее слышать не мог! – Что за чиновник?       Коробейников задумался, припоминая, наконец, ответил:       – Полковник Варфоломеев.       Полковник Варфоломеев, вот как! Что-то подобное Яков предполагал. Что ж, теперь все встало на свои места.       Яков подошел к окну и невидяще уставился в него. За спиной, неловко переминаясь с ноги на ногу, топтался Коробейников.       – Ходили слухи, что вы погибли, – произнес он.       – Коробейников, вы же следователь, – не оглядываясь, ответил Яков, – и должны знать, что пока не найдено тело, слухи – это всего лишь слухи. Тело ведь не было найдено?       – Нет, но…       – Что «но»? – раздраженно бросил Яков.       – Там, в гостинице, было так много крови… И потом – труп этого вашего филера, который мы с Анной Викторовной нашли. И одежда ваша на нем. И потом, я ведь запрос в Петербург делал, уже когда Анна Викторовна уехала, о вашем исчезновении и о деле князя. Я думал, ответ не придет, а он пришел – что дело закрыто в связи со смертью подозреваемого. Я тогда решил, что вы погибли, – Коробейников замолчал, потом после паузы продолжил: – Яков Платоныч, я рад, что ошибся.       Яков не ответил. Из всего сказанного он услышал только, что Анна Викторовна уехала. Когда? Куда? Впрочем, не важно! Его это не касается! Все, что ему нужно, – это забрать у нее проклятую папку, и тогда ничто больше не будет связывать их. Если бы это было так просто!       Коробейников же молчал, словно ожидая дальнейших вопросов, но, не дождавшись, начал сам:       – Яков Платоныч, я вещи ваши сохранил. Книгами и фотографическим аппаратом, и всяким, что для работы, мы пользовались, уж простите, – повинился Коробейников, как будто Якову было дело до вещей. – Но все остальное в целости. Я распоряжусь, и вещи доставят вам на квартиру, – поспешно добавил он.       – Коробейников, откуда такая сентиментальность? И почему тогда не отправили наследникам?       – Так куда отсылать-то, Яков Платоныч? А наследники сами что-то не объявлялись, – ответил тот и вдруг куда-то засобирался: – Вот что, Яков Платоныч, вы тут пока располагайтесь, а мне пора. Дела! – и уже в дверях добавил: – Как же я все-таки рад, что вы вернулись!       Яков смотрел ему вслед, а потом взгляд его зацепился за фотографию на коробейниковском – бывшем Якова, – столе, возле которого он стоял. С фотографии ему улыбалась девочка. Дочь Анны.

***

      Весь день Анна не могла найти себе места: вещи падали из рук, а мысли постоянно возвращались к одному и тому же. Яков жив! Надеялась ли она? Верила ли? Просто ли знала? Все вокруг твердили – он умер, погиб, нет его. Нужно забыть и жить дальше. Хотя бы ради Веры. Ради Веры Анна была готова на многое, если ни на все. Но даже ради нее Анна не могла предать человека, единственного, которого любила. Любила? И сейчас любит. И никогда не переставала любить. Где он был? Почему оставил ее? Радость и обида боролись в Анне: Яков оставил ее, но – Боже, какое счастье! – он жив. Остальное – не важно, ведь так? Анне хотелось броситься к нему и… И она не знала, что «и». Вытрясти из него объяснения? Обнять? Сказать, что любит и что…       Но тогда Анна вспоминала его слова, холодные и чужие: «Быстро же вы мне замену нашли, Анна Викторовна», – и все в ней умирало. Там, в саду, она стояла будто громом оглушенная, так поразили ее его слова. От удивления она даже вымолвить ничего не смогла, кроме короткого:       – Что?..       – Я говорю, замену вы мне нашли быстро, – все так же холодно ответил Яков и кивнул на Веру, не сводившую с него завороженного взгляда.       – Да вы!.. Да как вы!.. – в этот момент Анне действительно хотелось его ударить. Сильно, наотмашь, так, чтобы рука потом неделю болела. Анна сдержалась. Нельзя. При Вере – нельзя.       – Анна Викторовна, не утруждайтесь, – циничная усмешка исказила его губы. – Мы не в дешевом водевиле.       – Да как вы смеете, Яков Платоныч! – не выдержала Анна. – Да что вы знаете?!       – Я знаю и видел достаточно, – холодно возразил он. – Честь имею.       И ушел. Испарился. Как будто и не было его.       Только жалобно скрипнула калитка, да щенок, вырвавшийся, наконец, из Вериной хватки, негромко тявкнул напоследок, посчитав свой моральный долг на этом исполненным.       Вспоминая эту встречу, Анне становилось горько.       На мгновение ей малодушно даже показалось, что, если он вернулся таким чужим, холодным, циничным и презрительным, то лучше бы он вовсе не возвращался. Это не ее Яков! Ее Яков никогда не был таким! А потом вниманием Анны завладела Вера. Вера, весь день не отходившая от нее и требовавшая, требовавшая, требовавшая. Пойдем в парк! Пойдем играть! Пойдем читать сказку! Сказку она требовала и сейчас, когда Анна безуспешно пыталась уложить ее спать. Понимала ли она что-то? Чувствовала ли? Иногда Анне казалось, что да – все чувствовала и все понимала.       – Скучная у тебя сказка, – заявила Вера, выпростав из-под одеяла руку и отрывистым жестом откинув со лба лезшие в лицо волосы. – У дяди Тоши сказки интереснее.       – Да уж куда мне до него!..       – Мама, – Вера замолчала, но было видно, что вопрос, замерший на языке, всецело занимает ее: – А что за дядя сегодня приходил?       Вот и как ей ответить?       – Один… мой друг.       – А почему тогда вы ругались?       – Друзья, бывает, ссорятся.       – А с дядей Тошей вы никогда не ссоритесь!       – Так то с дядей Тошей!       Вера задумалась.       – А вы помиритесь? – наконец спросила она, пытливо заглядывая Анне в глаза.       – Если бы это было так просто!       – А почему?       – Что «почему»?       – Ну, почему непросто?       – Потому что взрослые любят все усложнять.       – Зачем?       – Потому что это – взрослые.       – Если бы я поругалась с дядей Тошей, – а он ведь мой друг! – я бы обязательно с ним помирилась!       Анна улыбнулась Вериной категоричности.       – Спи, Вера, – Анна наклонилась и поцеловала девочку в лоб.       Вера повернулась на бок и обхватила любимого мишку, засыпая.       Когда Анна закрывала за собой дверь, она вдруг услышала сонный голос:       – Мама?..       – Да, Вера?       Но Вера, точно хотевшая что-то Анне сказать, словно вдруг передумала и сказала другое:       – Спокойной ночи…       – Сладких снов, Вера.       Всю дорогу от детской до гостиной у Анны из головы не выходили Верины слова: «А вы помиритесь?» Примирение – какое неподходящее к ситуации слово! Чтобы был мир, должна была быть и война. А между ней и Яковом войны не было. А что же было? Обида. Недопонимание. Недосказанность. Боль. Предательство? Способны ли они переступить через все это? И все же – где он был? И почему вернулся только сейчас?       В гостиной собралась уже вся семья. Заслышав голоса, Анна остановилась за дверью:       – Вы уже знаете? – взволнованно произнесла маменька. – Штольман вернулся!       – Маша, не кричи на весь дом, – это уже отец. – Анна как раз укладывает Веру спать. Разбудишь.       – Витя, как ты можешь быть так спокоен?       – А что, собственно, произошло? Ну да, вернулся Штольман. И что?       – Как что?! Ведь он уже один раз разбил нашей Аннушке сердце! Вспомни, Витя, чем тогда это все закончилось!       – Анна – взрослый человек. И вполне способна сама принимать решения касательно Штольмана. Тем более, что он…       – Способна! Да она решение о собственной жизни принять не способна! Вспомни, Витя, сколько подходящих женихов вокруг нее было, что здесь, что в Москве! Князь Разумовский к ней, опять же, сватался! А она?! А она выбрала Штольмана!       – Именно: она выбрала Штольмана.       – Сердцу, говорят, не прикажешь, – подал голос дядюшка.       – Петр Иваныч, это все вы виноваты!       – Я?!       – А кто поощрял это ее увлечение спиритизмом? Кто покрывал ее походы в полицию? Кто потакал ее роману со Штольманом? Или, думаете, я ничего не знаю?       – Ну, Марья Тимофевна, это уже слишком!       – Маша, в самом деле…       Но маменька их словно не слышала и продолжала:       – Только я решила, что весь этот спиритический бред, эта полиция, Штольман этот, – что все это в прошлом, что Анна, наконец, успокоилась и начала жить нормальной, – слово «нормальной» она выделила голосом, – жизнью, как на тебе! Штольман вернулся!       – Не станете же вы утверждать, Мария Тимофевна, что это я где-то прятал его все эти годы? – вопросил дядюшка несколько обиженно и, не дождавшись ответа, продолжил: – Я, кстати, тут навел справки…       – Это где это ты, позволь узнать, их навел?       – Есть у меня определенные связи… – загадочно ответил дядюшка.       – Скажи лучше сразу – пошел и выспросил все у Коробейникова.       – А что если и так?       – Так что ты узнал?       – Штольмана к нам перевели… – дядя выдержал драматическую паузу. – Из Иркутска.       – Из Иркутска? – эхом переспросила маменька. – Час от часу не легче!       – Интересно, – задумчиво проговорил папенька. – Интересно, как он там оказался?       – Ну, это только разве у самого Штольмана спросить. Но не думаю, что он ответит.       – Вот бы и сидел там, в своем Иркутске!       – Маша!       – Ну, что Маша? Что Маша? – матушка шумно вздохнула. – От Штольмана и раньше Анне были одни неприятности, а теперь и подавно…       – Может, вы наговариваете на него, Мария Тимофевна? Может, честным пирком да за свадебку, а?       – Сплюньте, Петр Иваныч!       – И все-таки, Маша, это Аннина жизнь и Аннин Штольман. И если Анна решит, что…       – То есть, ты не намерен вмешаться и пресечь все это на корню?       – Мешать соединенью двух сердец я не намерен… – многозначительно пробормотал дядюшка.       – Вот увидите, этот Штольман опять разобьет Анне сердце! Вот увидите!       Анна больше не могла это слушать.       Позже, уже ближе к ночи, к ней в комнату пришел дядюшка.       – Подслушивала? – с порога начал он.       – И вовсе я не подслушивала!       – То-то, я смотрю, глаза красные и нос распух.       – И вовсе не красные, и вовсе не распух!       Давным-давно Анна дала себе слово, что не будет плакать по Штольману. Пока есть хоть малейшая надежда, что он жив, пока она своими глазами не убедится, что он умер, – ни за что не будет. Но иногда, против ее воли, слезы сами собой катились из глаз.       – Штольман твой – идиот, каких поискать, – заявил дядюшка, усаживаясь за стол подле Анны.       – Дядя, а с чего ты взял, что он все еще «мой Штольман»? – возразила Анна, порывисто вставая и отходя к окну, отвернувшись от собеседника. – Может, у него там, в Иркутске, жена и семеро по лавкам?       – Может ли измена любви безмерной положить конец?       – Дядя! – Анна обернулась и осуждающе посмотрела на родственника.       – Как я уже говорил, – дядюшка совсем не внял взглядам Анны, а достал откуда-то из-за пазухи колоду карт и принялся раскладывать на столе пасьянс, рассказывая как бы между делом: – я навел справки. Штольман твой прибыл на вокзал сегодня утром один.       – Может, они потом приедут? – Анна словно нарочно не желала так просто отказываться от своей версии про жену и детей.       Дядя как будто не услышал.       – И направился прямиком сразу сюда…       – Это еще ничего не значит!       – Коробейников утверждает, что целый день по управлению он ходил мрачнее тучи. С чего бы это, а, Аннет? – дядя многозначительно посмотрел на нее.       – Вы с Антон Андреичем сплетничаете, как две кумушки, – огрызнулась Анна, а потом, вздохнув, добавила: – Дядя, ты там был, и сам все видел и все слышал.       Она сложила руки на груди, словно желая этим жестом отгородиться от дяди и от его слов.       – Видеть-то я видел, и слышать-то я слышал, – он снова вернулся к своему пасьянсу. – Только ведь и ты не спешила его ни в чем ни убедить, ни разубедить.       – Он оскорбил меня и Веру!       – Вот я и говорю: идиот, твой Штольман, каких поискать.       Некоторое время в комнате царила тишина, нарушаемая лишь шелестом карт. Наконец, дядюшка поднял взгляд на Анну и спросил:       – Ну, и что ты будешь делать?       Анна задумалась, снова отвернувшись и глядя куда-то в темноту за окном. Потом снова посмотрела на дядюшку и, вздернув подбородок, ответила:       – Мне не в чем перед ним оправдываться – я ни в чем перед ним не виновата.       – Ну, что ж, – заключил дядюшка, сгребая карты со стола, – пусть помучается! – И уже уходя, добавил, словно бы ни к кому не обращаясь: – Любовь не знает убыли и тлена!       Подушка, полетевшая ему вслед, своей цели, увы, не достигла.