Вера

      – Что Штольман? Чего он от тебя хотел?       Ярко светило солнце, освещая безлюдные в этот час дорожки парка. На ветвях деревьев вовсю щебетали птицы. Мимо прогуливающихся Анны и Марии Тимофеевны, изредка скрываясь в зарослях, бегала за собакой Вера.       – А что Штольман, мама?       – Ну, он же приходил к тебе вчера. Чего он хотел?       – Я не знаю, – Анна раздраженно дернула плечом, обозначая пожатие. – Он не распространялся о цели своего визита и… Я не хочу говорить о Штольмане, – теперь Анна наполовину стянула перчатку с одной руки и принялась теребить перчаточные пальцы. Анне был неприятен этот разговор, как неприятны были любые разговоры с матерью о Штольмане.       – Я не хочу говорить о Штольмане! – передразнила Анну мать. Мария Тимофеевна имела свое мнение о предмете разговора и не желала так легко отступать. – Твой Штольман пропадал где-то пять с лишним лет, не подал о себе ни единой весточки, а теперь явился с какими-то претензиями…       – Тебе дядя разболтал? – перебила Анна мать и, не дожидаясь ответа, добавила: – И он вовсе не «мой Штольман»!       – На что рассчитывал этот «не твой Штольман», уехав в Иркутск, – на слове «Иркутск» Мария Тимофеевна сделала ударение, – на пять лет, бросив тебя здесь одну…       – Мама!       – Весь город знал о вашем романе.       – И что с того? – устало спросила Анна. – Весь город и о предложении князя Разумовского знал.       – Князь Разумовский – человек чести. В отличие от твоего Штольмана.       – Князь Разумовский – преступник, мама. В отличие от моего Штольмана.       – А это ничем не подкрепленные домыслы твоего Штольмана.       – И убил он его из ревности, и сбежал, чтобы избежать наказания!.. Мама, ну, сколько можно?       – Ну, что мама?! Что мама?! Аннушка, я просто хочу, чтобы ты поняла, что этот Штольман – это человек без чести, без совести и без сердца, – Марья Тимофеевна взяла Анну за руки и теперь говорила, глядя ей в глаза. – Если бы у него была честь, была совесть и если бы он хотя бы вот столечко любил тебя, он бы никогда не оставил тебя в таком двусмысленном положении, как пять лет назад. И, – видя, что Анна собирается перебить ее, Мария Тимофеевна не дала ей этого сделать, – он бы никогда не посмел потревожить твой покой сейчас.       – Мама, ну, мы же не знаем обстоятельств, приведших к его отъезду пять лет назад, – Анна освободила свои руки из материнских ладоней и обхватила себя за плечи.       – То есть, со вторым моим утверждением ты спорить не будешь?       – Затонск – маленький город, – немного помолчав, ответила Анна. – Было бы лучше, если бы я узнала о его возвращении из случайного разговора с кем-то из знакомых или из утренних газет?       – Было бы лучше, если бы он вовсе не возвращался!       – И всю жизнь мучиться неизвестностью? – впервые за эти годы Анна так откровенно разговаривала с матерью о Штольмане.       – Аннушка, ну, неужели на этом Штольмане свет клином сошелся? Вокруг столько достойных мужчин! Умных, добрых, состоятельных…       – Я люблю его, мама, – просто ответила Анна.       – Даже после того, что он наговорил тебе вчера? После того, как он бросил тебя, опозоренную, одну с…       – Да, мама, да! Я все еще люблю его.       – Глупенькая моя девочка, – Марья Тимофеевна обняла Анну, притянув голову дочери себе на плечо. – Он не пара тебе. Он тебя не любит. Разве позволил бы он тебе так страдать, если бы любил?       – Мама…       – Однажды, когда Верочка вырастет и ты окажешься на моем месте, ты поймешь меня. Аннушка, – поворачивая к себе лицо дочери и заглядывая ей в глаза, проговорила Мария Тимофеевна, – бери Верочку и поезжай к Олимпиаде. Пока этот Штольман опять не разбил твое сердце.       – Ну, уж нет, мама, – Анна вывернулась из ее объятий и сложила руки на груди, точно закрываясь от всего мира. – Я не буду бегать от него. В конце концов, это он виноват, а не я.

***

      – Яков Платоныч, вы уже видели это? – Коробейников почти вбежал в кабинет, размахивая газетой, точно флагом.       – Что это, Антон Андреич?       – Это!.. – Коробейников, видимо, попытался подобрать подходящий эпитет, но не сумел. – Это – свежий выпуск «Затонского телеграфа». Вы только прочтите!       Коробейников бросил газету на стол перед Яковом. На первой полосе красовался заголовок: «Известная медиумесса воскресила своего возлюбленного».       – Вы думаете, кто-нибудь поверит в этот бред? – Яков поднялся из-за стола, скомкал, не читая, газету и бросил ее в холодную пасть камина. Коробейников с ненавистью проводил бумагу взглядом.       – Я думаю, что кто-то совсем совесть потерял.       – Ребушинский и совесть? Антон Андреич, да вы шутить изволите?       – Да какие уж тут шутки, Яков Платоныч! Ребушинский этот со своей газетенкой… – Коробейников, не завершив предложение, отвернулся, снял шляпу и повесил ее на вешалку. Потом подошел к столу и налил чаю. Яков наблюдал за передвижениями Коробейникова, ожидая, когда тот закончит мысль. – Он ведь вам житья теперь не даст, – наконец, произнес Коробейников. – Ни вам, ни Анне Викторовне.       Яков пропустил недвусмысленный намек мимо ушей.       – Помнится, об Анне Викторовне ему судом писать запрещено, – отмахнулся он. Самому Якову было безразлично, кто и что будет писать о его возвращении.        – Можно подумать, это его останавливало, – ответил Коробейников, прихлебывая чай. – Он только про Веру писать пока боится. Знает, что получит по мо… Кхм… что так просто ему это с рук не сойдет.       – Про Веру? – кажется, Якову не стоило все-таки вчера столько пить.       Коробейников как-то странно посмотрел на него. Поболтал в чае ложечкой. Облизал ее. Снова отхлебнул чая. И снова посмотрел на Якова. И, наконец, ответил:       – Про Веру. Дочь Анны Викторовны.       Вот как. Стало быть, девочку зовут Верой. Верой Платоновой. А по батюшке, кстати, как?       Но спросил Яков другое:       – Что ж так?       – А Виктор Иванович пригрозил его на дуэль вызвать, если Ребушинский хоть букву про Веру напечатает. А Трегубов обещался быть у Виктор Иваныча секундантом. Жаль, что в отношении Анны Викторовны угроза эта не действует.       – Вот как!       Коробейников снова как-то странно посмотрел на Якова и заметил:       – Ну, это же Анна Викторовна. А Вера – ее дочь. Они заходят сюда иногда, – как бы между делом произнес Коробейников, отставляя стакан с недопитым чаем, – по старой памяти.       – Вот как.       Заходят, значит.       – Ну, да. Вера, бывает, во сне ходит. Вот городовые ее сюда иногда и приводят, пока за родными пошлют.       – Что ж сами ее домой не отвезут?       – Так как же они пост покинут? Вот и приходится в управление вести. А днем Анна Викторовна с Верой и сами заходят, – Коробейников начал повторяться. Почему-то смутился. Открыл лежавшую на столе папку и принялся усиленно делать вид, что полностью погрузился в чтение. Интересно!       – Антон Андреич, а позвольте полюбопытствовать, вчера газеты, – Яков кивнул в сторону «Затонского телеграфа», сиротливо желтевшего в камине, – вы мне с какой целью прислали?       От ответа Коробейникова спасло явление городового:       – Ваши высокблагородия, труп в парке.       – Экипаж к подъезду! – оживился Коробейников, наскоро собирая бумаги обратно в папку.       В парке их уже встречал доктор Милц.       – Александр Францевич! – поприветствовал того Яков.       – ЯкПлатоныч, сердечно рад вас видеть в добром здравии! Признаться, я сперва не поверил, когда услышал о вашем возвращении. Очень рад, что ошибся!       – Александр Францевич, рассказывайте лучше, что у нас тут, – начал Яков, когда откуда-то из кустов выбежала Вера и повисла на Коробейникове с криком:       – Дядя Тоша!       Милц усмехнулся в усы. Городовые, очевидно, привычные к подобному зрелищу только улыбнулись и вернулись к прерванным занятиям.       – Вера, – выговаривал меж тем Коробейников девочке, – я уже говорил тебе, что, когда я на службе, я никакой не «дядя Тоша», а «Антон Андреевич».       – А ты на службе? – лукаво вопросила та.       – Да, Вера, я на службе, – вздохнул Коробейников. – Кто обнаружил тело? – окликнул он городовых, беря девочку за руку.       – Так Верочка и обнаружила, – ответил ему один из них, в котором Яков узнал Евграшина.       – И почему я не удивлен? – негромко пробормотал Коробейников, но Яков услышал. – А Анна Викторовна где? – снова спросил он у Евграшина.       – Там, – неопределенно махнул тот рукой. – Вместе с матерью.       Яков проследил взглядом в указанном направлении: в стороне стояли две женщины и о чем-то переговаривались. Рядом кашлянул Милц, привлекая внимание.       – Так что тут у нас, Александр Францевич?       – Мужчина, лет сорока. Убит камнем по голове. Камень лежит там же, рядом. И, осмелюсь предположить, в кустах этих сей господин оказался не без посторонней помощи.       – О времени убийства сказать что-то можете?       – Часов одиннадцать-двенадцать назад. Точнее сказать смогу после вскрытия.       – Благодарю вас, доктор.       Выслушав Милца, Яков потерял к нему всякий интерес. Теперь его влекло место преступления. Нужно было как следует осмотреть все самому.       – ЯкПлатоныч, – привлек вдруг его внимание доктор, – вы заходите, если вдруг будут какие-то вопросы.       И откланялся.       К чему бы это он?       Впрочем доктор с его загадками недолго занимал Якова: осматривая место преступления, его вниманием владела другая картина и взгляд его то и дело возвращался к стоящим в стороне женщинам. Со своего места Яков видел, как, держа девочку за руку, к ним подошел Коробейников; как Анна, что-то говоря, тепло улыбнулась ему; как Вера, пританцовывая от бездействия, то и дело оглядывалась не то на городовых, уносивших тело, не то на самого Якова и как Анна демонстративно не смотрела в его сторону. Внутри Якова клокотало что-то болезненное, горькое и темное, и, сделав над собой усилие, он отвернулся. Его ждала работа.       В управление Яков возвратился, когда день давно перевалил за вторую половину. Прав был Коробейников – статейка Ребушинского наделала немало шума и, куда бы Яков ни пошел, везде ему не давали проходу.       – Яков Платоныч, вы живы?! А в газетах писали, будто погибли вы! – театрально удивлялись одни.       – Яков Платоныч, а правда, что это Анна Миронова материализовала ваш неупокоенный дух? – вопрошали другие.       – Яков Платоныч, а как оно там, по ту сторону? – вкрадчиво интересовались третьи.       Яков готов был уже придушить Ребушинского, но Ребушинский, который вечно оказывался тут как тут, стоило произойти очередному убийству, в этот раз точно сквозь землю провалился.       В управлении же Якова ждал сюрприз: за столом напротив Коробейникова сидела Анна Викторовна. Чего-то подобного, впрочем, и следовало ожидать. Удивительно было другое – там же, в кабинете, строя на чайном столе башенку из кусков сахара, обнаружилась и Вера. Девочка подняла от своего занятия голову и вежливо поздоровалась с Яковом:       – Здравствуйте.       – Добрый день, – ответил ей Яков и добавил, не сводя с Анны взгляда: – Анна Викторовна.       – Яков Платоныч, – она скользнула по нему холодным равнодушным взором.       – Яков Платоныч, что сказал доктор Милц? – вопросил у него Коробейников, пока Яков снимал и вешал шляпу.       – Он подтвердил свои первоначальные предположения, – отчего-то ему не хотелось распространяться перед Анной о выводах доктора Милца.       – Жаль, – ответил Коробейников, возвращаясь к опросу Анны: – Итак, Анна Викторовна, вы с Марией Тимофевной прогуливались по парку, так?       – Именно.       – В котором часу это было?       – Мы вышли из дома сразу после завтрака. В половине одиннадцатого к отцу должен был прийти клиент, и, чтобы не мешать, мы решили прогуляться в парке. Полагаю, это было между половиной десятого и десятью.       Стоя, прислонившись к своему столу, освобожденному Коробейниковым, Яков рассматривал Анну. Она сидела к нему спиной, точно специально выбрав стул так, чтобы ничто в этой комнате не напоминало ей о существовании Якова. Ее спина была неестественно выпрямлена, а руки – Яков видел, когда вошел, – вцепились в лежавшую на коленях сумочку. Где была теперь та девушка, которая, едва войдя в кабинет, запросто бросала свой ридикюль на стол Якова и, рассказывая что-то, принималась жестикулировать так горячо, что, глядя на нее, невозможно было сдержать улыбки? Где была женщина, что понимала его с полуслова и смотрела в его глаза, улыбаясь доверчиво и открыто? Нет их больше.       Вдруг внимание Якова привлек какой-то шум и он обнаружил, что не только он сам откровенно рассматривает, но и его рассматривают тоже: Вера не сводила с него заинтересованного взгляда, и позабытая сахарная пирамидка рассыпалась от неловкого движения девочки. Анна и Коробейников, казалось, не заметили этой маленькой интермедии.       – Анна Викторовна, – спрашивал тем временем Коробейников, – как вы обнаружили тело?       – Вера нашла. Мы шли по дорожке, а они с Джеком бегали вдоль нее.       – Джек – это кто? – перебил Яков.       – Это Верина собака, – ответила Анна, не оборачиваясь. – Потом Вера остановилась и пошла куда-то в эти заросли.       – Вы не заметили в этом месте ничего необычного? Пятен крови? Сломанных веток? – продолжил задавать вопросы Коробейников.       – Нет, ничего такого.       – А потом?       – А потом Вера позвала нас с мамой, и мы увидели тело.       – Вера, – обратился к девочке Коробейников, записав показания Анны. – Вера, что ты видела?       – А? – переспросила девочка, отвлеченная от разглядывания Якова.       – Что ты видела, Вера? Там, в парке? – мягко повторил Коробейников.       Вера вздохнула. Посмотрела на Якова, словно оценивая, стоит ли рассказывать при нем, и произнесла:       – Мы с Джеком играли. Потом я увидела этого дяденьку. Он был весь полупрозрачный. Он позвал меня за собой, и там тоже был он, только мертвый.       – Он больше ничего не говорил? – Коробейников хмурился. Видно, ему, как и Якову, не нравилась мысль о маленьких девочках, разгуливающих по кустам вслед за покойниками.       – Нет. Ты не ругайся, дядя Тоша, – видя его хмурую физиономию, выпалила девочка. – Я больше так не буду! Правда-правда!       Где-то Яков уже слышал нечто подобное.       – Вера, там могли оказаться плохие люди, – не поверил ей Коробейников.       – Не было там никого, – возразила Анна. – Джек бы залаял, если бы был.       – Анна Викторовна!..       – Вы когда-нибудь прежде видели этого человека? – задал вопрос Яков, возвращая разговор в прежнее русло.       – Нет, – ответила Анна, глядя на него через плечо. – Я никогда его прежде не видела.       – И дух его вам ничего стоящего не сообщил?       Коробейников как-то странно посмотрел на Якова. Неужели удивлен тем, что он готов использовать любую ценную информацию, имеющую отношение к делу, откуда бы эта информация ни поступила, хоть бы и с того света? Яков и раньше принимал к сведению все, что говорила Анна Викторовна, и часто ее слова оказывались полезны.       Анна же, не заметив обмен мужчин взглядами, отвечала, все так же глядя через плечо:       – Нет, не сообщил. И он не ко мне приходил, а к Вере. Вера может их видеть, но не может с ними разговаривать.       – Почему?       Анна развернулась всем корпусом, оперевшись руками о спинку стула, и, глядя Якову в глаза, ответила:       – Потому что Вере нет еще пяти лет.       – В самом деле, Яков Платоныч, Вера еще маленькая! – вмешался Коробейников.       Яков переводил взгляд с одной на другого, и в наступившей тишине было хорошо слышно, как Вера недовольно пробубнила себе под нос:       – И вовсе я не маленькая!       – Вера! – Анна резко развернулась и цыкнула на дочь.       Коробейников поспешно выдернул лист, на котором до этого записывал показания Анны, и протянул ей:       – Я думаю, на этом достаточно. Анна Викторовна, вот здесь подпишите.       Анна поставила аккуратную подпись внизу листа и, уже вставая, точно внезапно спохватившись, попросила Коробейникова:       – Антон Андреич, пожалуйста…       – Анна Викторовна, – Якову послышались обиженные нотки в его голосе, – вам даже напоминать не стоило!       Анна тепло улыбнулась ему, беря Веру за руку.       Яков отошел к окну и отвернулся, глядя на улицу. От разыгрывающейся перед ним мизансцены ощутимо веяло близостью и каким-то сродством, чем-то таким, чему он не находил определения, но что снова будило в нем те же горькие и темные чувства, что и сегодня утром в парке.       – Антон Андреич, – услышал он голос Анны, – матушка просила вам напомнить, что мы непременно ждем вас сегодня к ужину.       – Обязательно буду. Кланяйтесь от меня Марии Тимофевне и Виктор Иванычу.       – Конечно.       Яков слышал в голосе Анны улыбку, адресованную Коробейникову.       – Яков Платоныч, – обратилась Анна уже к нему. Яков обернулся. – Всего доброго, – ровно, без тени давешней улыбки попрощалась она.       – Всего доброго, – согласился Яков и вновь отвернулся.       – Я провожу вас, Анна Викторовна, – услышал он голос Коробейникова.       – Благодарю.       Скрипнула, закрываясь, дверь, но Яков, глядя в окно, так и не увидел, как, уже выходя, Анна посмотрела ему в спину.       Коробейников вернулся через четверть часа с охапкой фотокарточек с места преступления в руках.       – Что там у вас? – резко бросил Яков, все это время проведший возле окна. Жаль, что окна кабинета выходили на противоположную от выхода из управления сторону.       – Вот, – устраиваясь за столом и раскладывая на нем фотокарточки, возвестил Коробейников. – Все, что имеем. А имеем мы не так уж много. Судя по одежде, убитый – мелкий купчишка, артельный староста, крестьянин из зажиточных или что-то подобное. Скорее всего, приезжий. Следов борьбы ни на месте преступления, ни на теле погибшего нет. Денег и ценных вещей при нем тоже нет. Предполагаю, что нападавший подошел сзади так, что покойный его не слышал, ударил камешком по голове да и скрылся. Я городовых отправил по постоялым дворам. Может, удастся установить личность убитого.       Слушая Коробейникова, Яков подошел к столу и рассматривал разложенные на нем фотокарточки, когда его внимание привлекла одна: как и вчера, позабытая среди прочих снимков с места преступления, его вниманием завладела фотография улыбающейся кудрявой девочки – Веры.       – Что это? – спросил Яков у Коробейникова, показывая на фотокарточку.       Коробейников взял снимок в руки, пару секунд повертел его, разглядывая, а после поспешно спрятал в стол.       – Я недавно проявлял Верины фотографии. Видимо, одна случайно затесалась, – ответил ему смущенный Антон Андреевич.       Что-то темное и горькое, проклюнувшееся в душе Якова утром, наконец, дало свои плоды, и он едко спросил:       – Так вот о чем просила вас Анна Викторовна?       – Что? – не понял Коробейников.       – Я говорю, это Анна Викторовна перед уходом просила вас напечатать снимки ее дочери? Вам на работе заняться больше нечем?       – Что? Ах нет, что вы! – отмахнулся Коробейников от первого обвинения, не спеша, впрочем, опровергать второе. – Анна Викторовна просила не упоминать Веру в официальных документах по делу. Ни к чему это.       – Вот как.       – Люди и особенно дети довольно жестоки, а Вера еще маленькая. Ни к чему, чтобы о ней слухи ходили нехорошие. Они и так ходят. Ну, из-за Анны Викторовны…       – Из-за Анны Викторовны, – повторил Яков за Коробейниковым.       – Ну да. Ребушинский же не прекращает сочинять про нее свои сказки. Процент с продаж ей предложил бы уже что ли, – закончив разглядывать фотокарточки, Коробейников теперь складывал их в папку.       – Скажите-ка мне, любезный Антон Андреич, – горькое и темное по-прежнему не давало Якову покоя. Коробейников, заслышав непривычное обращение, поднял взгляд от стола и теперь смотрел снизу вверх на нависшего Якова. Взгляд Антона был спокоен и ясен, и это необъяснимо злило Якова. – А давно ли наше Затонское управление полиции превратилось в место для свиданий?       – Что?       – Я говорю, неужели другого места и другого предлога для свидания с Анной Викторовной не нашлось?       – Да вы! – Коробейников вскочил с места, на мгновение потеряв дар речи. – Да что за вздор вы тут несете, Яков Платоныч!       – Вы оба молоды. Дочка ее в вас души не чает. Матушка на ужин зовет…       Коробейников вновь посмотрел на него тем самым странным взглядом, который Яков уже не единожды ловил на себе, и со спокойным достоинством ответил:       – Яков Платоныч, вы несете вздор. Я – крестный отец Веры, – и, забрав папку с фотокарточками, вышел из кабинета.       Оглушенный Яков остался стоять посреди комнаты, осмысливая услышанное. Коробейников что-то знает. Знает, но не скажет. Что-то, по мнению Коробейникова, очень важное. Что-то, имеющее отношение к Анне и ее дочери…       Яков стремительно покинул кабинет, на ходу составляя запрос в Московскую духовную консисторию.