Вера

      Анна никогда не была особенно близка с матерью. С детских лет она была «папиной» дочкой, ей были ближе и его манеры, и его привычки, и его взгляды на жизнь. Но после рождения Веры Анна лучше стала понимать и собственную мать: как бы ни были несхожи их мировоззрения, Мария Тимофеевна желала своему ребенку только добра, хоть и понимала его не так, как понимала сама Анна. За одно она была бесконечно благодарна родителям – за то, что позволили ей поступить так, как она сама считала правильным. Ведь выйди Анна замуж, скажем, за Коробейникова – и оба они до конца жизни были бы несчастны. А так… Глядишь, однажды Антон Андреевич встретит девушку, которая придется ему по сердцу и сделает его счастливым.       – Ну поведайте нам, любезный Антон Андреевич, – вместо приветствия начал дядюшка, когда вечером Коробейников, как и обещался, пришел к ужину, – как вам работается с новым старым начальником?       Коробейников мягко улыбнулся, принимая из рук Петра Ивановича рюмку с аперитивом.       – Как вам сказать, Петр Иваныч? – начал он, делая глоток, словно собираясь с мыслями.       – Да уж говорите, как есть! – рассмеялся дядюшка. – По городу только и разговоров о том, как у вас там, в управлении, перья летят!       – Врут, безбожно врут! – поддержал его шутливый тон Коробейников.       Он повертел в пальцах рюмку с недопитой наливкой, любуясь игрой света на хрустальных гранях, и ответил уже серьезно:       – Говорят, новая метла по-новому метет, а Яков Платоныч метет по-старому. Déjà vu, одним словом.       – Вы так говорите, Антон Андреич, будто не рады его возвращению, – вступил в разговор Виктор Иванович. – Сказывали, что Трегубов все пытался добиться вашего назначения на эту должность, но только вот ничего не вышло.       – Бросьте вы, – отмахнулся Коробейников, – конечно, я рад. Просто… – он снова отхлебнул наливки, пользуясь возникшей паузой, чтобы подыскать подходящие слова. – Петр Иваныч, помните, вы Вере как-то привезли из Европы книжку со сказками? И там была одна сказка про мальчика, которому в сердце попала льдинка.       – Было что-то такое.       – Вот и Яков Платоныч – вроде все тот же, а на поверку оказывается, будто какой-то замороженный.       – Что поделать, люди со временем меняются, – глубокомысленно изрек Петр Иванович.       Коробейников скептически посмотрел на него в ответ.       – Ну вы же не знаете, как Штольман провел минувшие годы, – потягивая наливку поспешил развернуть свою мысль Петр Иванович. – Не знаете ведь?       – Увы, – развел руками Коробейников.       – Вот! Так почему же вы отвергаете мысль о том, что под воздействием внешних обстоятельств Штольман попросту стал… Как это? Другим человеком.       Коробейников снова повертел в пальцах рюмку, допил оставшуюся жидкость и, наконец, возразил:       – Мои наблюдения за человеческой натурой говорят мне о том, что, как бы сильно ни изменился человек, фундаментальные черты его характера всегда остаются постоянными.       – Иными словами?       – Если человек – подлец, то он останется подлецом до конца жизни. А Яков Платоныч подлецом никогда не был.       – Что я слышу? – в гостиную из столовой вошла Мария Тимофеевна. – Опять Штольман! Господа, неужели в этом городе нет иных тем для разговора?! Куда ни пойдешь, всюду только и слышно: Штольман то, Штольман сё…       – Ну, потерпи, Маша, – рассмеялся Виктор Иванович, – стараниями Ребушинского эту тему в городе обсуждать будут еще долго!       – И нет здесь ничего смешного, Витя! Ты видел его последнюю статью?       – Видел, – тут же посерьезнел ее муж. – Это просто курам на смех.       – Он называет нашу Анну ведьмой!       – То есть предположение Ребушинского о том, что Анну до сих пор связывают со Штольманом некие… романтические чувства, вас совершенно не смущает? – ехидно поинтересовался дядюшка.       – Петр Иваныч!..       – Господа! – поднимаясь с дивана, на котором провела все это время, в возникший было спор вмешалась Анна. – Господа, давайте и правда оставим тему Штольмана и его возвращения.       – Правда, господа! Тем более, что ужин ждет. Прошу всех к столу!       В столовой инициативу в светской беседе перехватила Мария Тимофеевна:       – Любезный Антон Андреевич, – обратилась она к Коробейникову, когда Прасковья начала подавать горячее, – когда же, наконец, мы услышим от вас радостные вести, а не только рассказ об очередном убийстве?       – Так я же… – растерялся Коробейников, даже и не помышлявший ничего подобного.       – Кстати, любезная Мария Тимофевна, – вмешался дядюшка, – говорят, это как раз вы покойничка-то сегодня нашли?       – Любезный Петр Иваныч, – в тон ему холодно ответила маменька, – у вас недостоверная информация: покойного нашла собака.       – А вот я слышал иное…       – Покойного нашла собака, – тверже повторила маменька, выделяя голосом каждое слово.       – Давайте не будем к ужину поминать эту печальную историю, – попытался примирить противоборствующие стороны Виктор Иванович.       – Что и на допрос в полицию вас вызывали? – не унимался дядюшка.       – Петр!       – Нет, мы посчитали, что показаний Анны Викторовны будет вполне достаточно.       – Антон Андреич, и вы туда же?       – Простите, Виктор Иваныч, я… – начал оправдываться Коробейников и умолк.       За столом повисла неловкая тишина, и только дядюшка довольно посмеивался в рюмку с чем-то горячительным.       – Антон Андреич, – Мария Тимофеевна предприняла вторую попытку завязать ни к чему не обязывающий светский разговор, – наша Аннушка, кажется, твердо решила поставить крест на замужестве. А что же вы, не планируете связать себя узами брака?       – Мама!       – Маша, право!..       Коробейников промолчал, но покраснел до корней волос, что обычно было ему не свойственно.       Петр Иванович все с той же улыбкой заново наполнил рюмку и отсалютовал ею Марии Тимофеевне.       – Я хотела сказать, Антон Андреич, – попыталась загладить неловкость она, – что не берите пример с нашей Аннушки. Семья – это самое важное, что может быть в жизни.       – Да-да, не берите пример! – неожиданно поддержал ее Петр Иванович. – И со старых холостяков, вроде меня, тоже пример не берите, а уж с вашего Штольмана – и подавно!       – Петр Иваныч, последнее сравнение я полагаю и вовсе неуместным, – холодно произнесла Мария Тимофеевна.       – Дядя, опять ты о Штольмане! – гневно посмотрела на него Анна.       – Да, я о Штольмане! Да, я опять о Штольмане! – патетически воскликнул он. – Но не говорить о Штольмане – это все равно, что не замечать черного кота в темной комнате. Вы его не видите – а он есть!       – О, как бы я хотела, чтобы его не было!       – Какое счастье, что не всем вашим желаниям суждено исполняться! Иначе и меня бы здесь не было! А это была бы невыразимая потеря!       – Ну, что вы, Петр Иваныч, мы бы не пережили подобного!       – И все же, Мария Тимофевна, вы несправедливы к Яков Платонычу, – подал голос Коробейников.       – Вот как? Отчего же, Антон Андреич?       – Я твердо убежден, что для всех поступков Яков Платоныча есть веские причины. Просто нам они неведомы.       – Вот как? – переспросила Мария Тимофеевна, скептически изогнув бровь. – Это ж какие у него должны были быть причины, когда он бежал из-под ареста, приставив револьвер к вашему горлу?       Коробейников покосился на Анну и со значением в голосе произнес:       – К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос – это тайна следствия.       – Какие замечательные слова: «Тайна следствия»! – снова вмешался дядюшка. – Прояснить ничего не проясняют, но как весомо звучат!       Коробейников молча потупился в тарелку.       – Право же, давайте оставим Штольмана в покое. Он имеет полное право жить там, где ему вздумается, не считаясь с чьими бы то ни было чувствами. Тем более, что он, насколько я понимаю, вернулся сюда не по собственному почину.       – Витя, как ты можешь так говорить?       – Могу, Маша, могу, – ответил ей Виктор Иванович. – Антон Андреич, поправьте меня, если я не прав?       – Все так, все так… – отчего-то задумавшись, произнес Коробейников.       – Господа, а не перейти ли нам обратно в гостиную? – с энтузиазмом осведомился Петр Иванович, обведя своих сотрапезников испытующим взглядом, когда ужин уже подошел к концу. – Кофе? Коньяк? – предложил он.       – Благодарю, но я что-то неважно себя чувствую, – отказалась Анна, резко вставая, так, что стул с противным скрежещущим звуком проехал по паркету. – Я лучше прогуляюсь по саду перед сном. Доброй ночи.       – Анна Викторовна! – вскакивая, окликнул ее Коробейников. Анна обернулась. – Мария Тимофевна, Виктор Иваныч, Петр Иваныч, – частил между тем он, – благодарю вас за приятно проведенный вечер. Но разрешите откланяться – поздно уже, – Коробейников коротко поклонился старшим Мироновым и добавил, обращаясь уже к Анне: – Анна Викторовна, вы не проводите меня?       – С удовольствием, – мягко улыбнулась она.       По саду шли молча. Коробейников явно намеревался что-то сказать ей – Анна видела это по его сосредоточенному лицу, – и собирался с мыслями. Она не мешала. Ей много нужно было обдумать: и сегодняшнюю встречу в управлении, и сегодняшний разговор за ужином, где каждый недвусмысленно высказал свое отношение к возвращению Штольмана, и собственные чувства. Как там сказал дядюшка? Штольман стал другим человеком? Но ведь и сама Анна стала другой. Любит ли она живого настоящего мужчину или тень, которую сама себе придумала? И что ей делать с этой любовью? Жить, как раньше, уже невозможно. Но и к прежней жизни возврата давно уже нет. Жалела ли она о чем-нибудь? Нет, нет и нет. Ведь у нее есть Вера, и есть Яков, пусть не ее, но живой и здоровый. Это – главное: он есть.       Размышления Анны внезапно прервал Коробейников:       – Вы бы поговорили с Яков Платонычем, Анна Викторовна, – тихо произнес он, останавливаясь шагах в двадцати от калитки.       – Что? – растерянно переспросила Анна.       – Вы бы поговорили с Яков Платонычем, – терпеливо повторил ее визави.       – О чем?! – почти с отчаянием воскликнула Анна. Господи, о чем и, главное, как с ним разговаривать, если он ни видеть, ни слышать ее не хочет? И потом – это он перед ней оправдываться должен и объясняться – не она.       – Он что-то себе вообразил, – все так же мягко отвечал Коробейников. – Вас обидел. Сам обиделся. А мучаетесь вы оба.       Анна резко отвернулась. Прошептала обиженно:       – Я думала, вы мне друг, Антон Андреич!       – Так и есть: я ваш друг, Анна Викторовна. Но и ему я друг тоже. И мне больно видеть, как вы оба страдаете. И Вера…       Анна порывисто обернулась:       – Антон Адреич, вы вмешиваетесь не в свое дело!       – Я только помочь вам хочу. Вам обоим.       – Оставьте это, – устало возразила Анна.       – Анна Викторовна, пока люди любят, они прощают. Доброй ночи, – простился Коробейников и ушел, оставив оглушенную Анну одну, наедине со своими мыслями.