Вера

      Было что-то неправильное во всей этой истории с отъездом Анны Викторовны в Москву и рождением ее дочери. Яков отчетливо понял это, когда сел составлять запрос в Московскую духовную консисторию на выдачу выписки из метрической книги о венчании Анны Викторовны и о крещении ее дочери. Что-то, что никак не хотело укладываться у Якова в голове. Он отыскал и еще раз перечитал заметку в «Затонском телеграфе», в которой упоминалась девочка. По всему выходило, что родилась она в начале-середине осени 1890 года. Сам Яков в это время только прибыл в Иркутск, к месту новой – чего уж там! – ссылки, и не любил и не хотел вспоминать то время. Крестный девочки – Коробейников. Что это значит, помимо очевидного, что Коробейников видел запись в приходской книге? Яков скоро получит копию, но все же.       В каждом несчастье ищите женщину. Для Якова именно Анна стала и той самой женщиной, и его не-счастьем. Он знал, что не имел права ни на что надеяться, – и все же надеялся. Dum spiro, spero. Пока дышу – надеюсь, как сказал бы Коробейников. Что же вы скрываете, бесхитростный Антон Андреевич?       По здравом размышлении, отринув прочь собственные чувства и положившись только на логику, Яков признал право на существование только за двумя предположениями.       Первое: официальная версия правдива. Анна действительно уехала в Москву спустя два месяца после его исчезновения и вышла там замуж. В сентябре ее муж умер – или погиб? – а вскоре родилась Вера, очевидно, прежде срока. Что-то не давало Якову признать эту версию – она была шита белыми нитками. Почему тайком и так поспешно? Если брак был организован родственниками Анны Викторовны, почему не были соблюдены приличия и традиции? Почему здесь, в Затонске, об этом таинственном муже ничего не известно? Был ли он вообще, этот муж? Поразмыслив, Яков отбросил версию о том, что Анна Викторовна решилась на тайное венчание. Что могло бы побудить ее к подобному? Весь опыт знакомства с нею говорил ему, что Анна Викторовна была порой импульсивна и порывиста, но настолько необдуманные поступки не в ее характере. От версии, подсказанной единственно иссушающей душу Якова ревностью, о всепоглощающей страсти к этому мужу, презревшей все условности, по здравом размышлении он отказался – идеалист-Коробейников, сам влюбленный в Анну Викторовну, вряд ли бы согласился в этом случае стать крестным отцом девочки. Что же мы имеем? Муж, который то ли был, то ли его не было, и дочь, которая совершенно точно есть. Одно из двух: либо эта версия – ложь от начала и до конца, либо… какой-то фарс.       Второе предположение логически следовало из первого: Анна Викторовна родила Веру вне брака и мифический муж – это только прикрытие. Эта версия равно объясняла, как участие Коробейникова, так и таинственность вокруг персоны мужа Анны Викторовны. Однако данный вариант развития событий оставлял открытым вопрос об отцовстве Веры. Если нет никакого господина Платонова, кто отец? Отринув внезапную всепоглощающую страсть как основание для поспешного брака, Яков был вынужден признать несостоятельность подобной версии и при данных условиях. Оба оставшихся варианта кругом выставляли Якова подлецом и мерзавцем.       Первый – отцом Веры является сам Яков. Та единственная ночь, проведенная им с Анной в номере Затонской гостиницы, имела свои последствия и в результате ее и родилась Вера. В этой версии все сходилось: и сроки, и побудительные мотивы поступков Анны, – все, кроме одного: Яков никак не мог взять в толк, если бы Вера и правда была его дочерью, почему Анна ни слова не сказала ему об этом? Почему в ответ на его упреки и обвинения не выплюнула эту правду ему в лицо? Почему смолчал Коробейников, заподозренный им в приступе ревности в романе с Анной Викторовной? И почему он, сам Яков, ничего не чувствует к этой девочке? Уж собственную-то кровь он бы узнал, ведь так? Уж не настолько он черствый фараон, как упрекала его когда-то мадмуазель Нежинская. И все же… Но нет, Анна непременно сказала бы ему об этом! А если не Анна, то ее отец или дядюшка. На месте Виктора Ивановича Яков, пожалуй, сам бы себе морду набил, – без всяких там игр в благородство и вызовов на дуэль, – за то, что обесчестил его дочь. Но ни Виктора Ивановича, ни Петра Ивановича ни на пороге полицейского управления, ни на пороге собственного дома Яков до сих пор не имел удовольствия лицезреть.       Версию о том, что к рождению Веры привело насилие, совершенное над Анной Викторовной, Яков даже рассматривать не хотел. Нет, он был абсолютно уверен в способности Анны Викторовны находить неприятности на свою голову, но подобное развитие событий означало, что это именно он, Яков, не уберег и не защитил ее. Да ему даже представить было страшно, через что в этом случае ей пришлось пройти. И все же ничто ни в отношении Анны Викторовны к дочери, ни Марии Тимофеевы не указывало на возможность подобного. Или?..       Мысли Якова бродили по кругу. Не имея достаточных доказательств в пользу какой-либо из версий, он постоянно склонялся то к одной, то к другой. То ему казалось, что Анна предала его, предпочтя другого; то, что это он предал ее, оставив одну, в тягости, и не имея ни малейшей возможности отправить о себе даже весточку; то, что это все грандиозное недопонимание и ошибка. Ясно было только одно – разрешить его сомнения может лишь сама Анна.       Проведя бессонную ночь и явившись на другой день в управление, Яков все никак не мог перестать думать об этом. Что если и правда отец Веры – он? Что если Анна молчит из-за обиды или уязвленного самолюбия? Что если?.. Их была тысяча, этих «Что если?» Но ни одного ответа ни на одно из них Яков не находил. Никогда в своей жизни он не чувствовал себя в такой… растерянности. Растерянность – вот правильное слово. Он не знал, что должен чувствовать и как реагировать, если Вера окажется его дочерью, и тем более не знал – если не окажется. Должен ли он поехать к Анне и прямо у нее спросить? Яков планировал сперва дождаться ответа из консистории, но понял, что не в силах сделать этого. Ответ ему был нужен здесь и сейчас. В одном Яков был убежден твердо – нет никакого господина Платонова, все это мистификация, притом довольно посредственная.       Он уже решил ехать к Мироновым, в качестве предлога для визита используя оставленную Анне папку, когда дверь кабинета распахнулась и в него вприпрыжку вбежала Вера. Девочка застыла посреди комнаты, разглядывая Якова, и Яков тоже не мог отвести от нее взгляда. Он искал и не находил в ней сходства ни с кем, кроме самой Анны. Наверное, она в этом возрасте выглядела так же. Долгую минуту спустя в кабинет вошла и Анна.       Яков почти не слушал ее, отвечая невпопад. Он вглядывался в ее лицо и пытался найти в нем ответ на мучавший его вопрос, и не находил. Эта женщина, эта его и не его женщина, была его счастьем и не-счастьем одновременно. В каждом несчастье ищите женщину!       Последнее он, кажется, произнес вслух. Анна вспыхнула мгновенно, точно бикфордов шнур.       – Вы издеваетесь что ли?!       – Анна Викторовна, побойтесь бога, – попытался оправдаться он.       Куда там! Анна его не слушала.       – Яков Платоныч, если вас не интересует, что я могу сообщить следствию, я зайду в другой раз, когда Коробейников будет на месте! Уж он-то меня точно выслушает!       Ревность вспыхнула в Якове с прежней силой. Ему захотелось в этот момент придушить Коробейникова – уж он-то тут точно третий лишний!       – Ну, конечно, он выслушает! Кому, как не ему!       – В отличие от вас, Яков Платоныч, Антон Андреич всегда доверял моим сведениям, которые всегда оказывались точны.       Какая, право, жалость, что Яков не мог больше отправить Коробейникова патрулировать улицы!       – Ваши сведения, Анна Викторовна… – начал он, но договорить не успел.       Зарождающуюся ссору прервала Вера, уронив со стола трость. По лицу девочки Яков видел, что сделала она это специально. Интересно!       Яков поднял трость с пола. На всякий случай проверил спрятанный в ней кинжал – у Веры достанет ума открутить набалдашник, – и поспешил откланяться.       Нет, решительно нет, он не будет разговаривать с Анной Викторовной, пока у него не будет на руках необходимых документов. Иначе разговор выйдет таким же бессмысленным, а Якову нужно, он должен знать правду!       И где, черт возьми, Коробейников?!

***

      Была у Коробейникова одна черта, которая, порой, безмерно раздражала Якова: его вечно нельзя было найти, когда он был нужен, но он неизменно возникал на пороге тогда, когда его появление было совершенно не ко времени. Вот и сейчас Коробейникова точно след простыл. А ведь он так вчера и не доложил, удалось ли установить личность убитого. Впрочем, данное обстоятельство волновало Якова в гораздо меньшей степени, чем следовало.       Никогда прежде не замечал он за собой такого равнодушия, небрежения даже, к работе. Ему казалось: дайте настоящее дело и он сможет позабыть об Анне Викторовне, с головой погрузившись в расследование. А вышло, что, даже когда он думал об убийстве, все его мысли все равно занимала одна Анна Викторовна. Из-за чего они сегодня повздорили? Ему следовало хорошенько расспросить ее, где и что именно она видела, а он? А он все не мог перестать думать о том, что если Вера, и правда, – его дочь? Что если Анна молчит единственное из обиды на его, Якова, молчание все эти годы? И почему она доверилась Коробейникову, но не хочет довериться ему? И вот это личное, частное расследование, не имевшее касательства ни до кого, кроме них, занимало Якова куда сильнее, чем давешнее убийство в парке. С убийством как-нибудь Коробейников справится – справлялся же он как-то все эти годы. Но от результатов этого личного Яковова расследования зависело нечто гораздо большее.       Если Вера окажется его дочерью…       Впрочем, додумать мысль Яков не успел – с веранды летнего кафе махал ему рукой, привлекая внимание, Петр Миронов.       – Яков Платоныч, а я смотрю, вы иль не вы, – приветствовал он Якова.       – Петр Иваныч, – холодно ответствовал Яков. Не чувствовал он сейчас в себе душевных сил вести светские разговоры с родственником Анны Викторовны.       – Яков Платоныч, а не желаете ли отобедать со мной? – вопросил Миронов, обводя широким жестом накрытый к трапезе стол.       – Благодарю покорно, но вынужден отказаться – служба.       – Ах, бросьте, Яков Платоныч, – отмахнулся от его слов Петр Иванович, – Коробейников сам всех злодеев переловит – большой уже мальчик! Никуда от вас ваша служба не денется! Присаживайтесь!       Приглашение звучало совсем не приглашением, а вовсе даже приказом. Интересно! Сперва инсинуации Веры, теперь вот приказы дядюшки. Что дальше?       Поразмыслив, Яков занял место напротив Петра Ивановича. Тут же подскочил официант, подавая второй прибор. В возникшей тишине Яков рассматривал своего визави: тот выглядел по обыкновению расслабленным, ничто ни в позе его, ни в манере держать себя не выдавало ни малейшего напряжения и никак не вязалось с этим приказным его тоном.       – Ну что, Яков Платоныч, – первым возникшую паузу нарушил Миронов, – жив-здоров, стало быть?       В ответ Яков лишь развел руками, признавая очевидную истину.       – А мы ж вас тут и похоронить, и оплакать успели!       Петру Ивановичу ответ, очевидно, не требовался.       – Где ж вы пропадали-то все это время, Яков Платоныч?       Вот оно что! Старый бонвиван решил удовлетворить свое неуемное любопытство!       – Служба, – сухо и коротко ответил Яков. И ведь даже почти не соврал!       – Понимаю, понимаю, – протянул Миронов. – Дела государственные. Как же, как же! Знаем!       Много он знает! Якову хотелось огрызнуться и вопросить, по какому такому праву Петр Иванович лезет ему в душу и учиняет тут форменный допрос, но Миронов не дал ему этой возможности, продолжив со всегдашней своей беззаботностью:       – Мог бы хоть весточку прислать! Так, мол, и так, жив-здоров, скучаю, скоро буду! Не прислал ведь! – с упреком констатировал Миронов.       Определенно, кто-то давно не получал по длинному своему носу!       – Петр Иваныч!.. – начал Яков, но закончить ему было не суждено.       – Аннушка ж в ту зиму посерела вся, – перебил его, не слушая, сотрапезник. – Меня здесь не было, мне Виктор рассказывал, как она по дому, словно привидение, бродила. А еще Ребушинский со своей газетенкой и сплетни эти… Так-то! – Миронов, крякнув, опрокинул рюмку водки и как-то странно выжидающе посмотрел на Якова. Яков весь обратился в слух. – Впрочем, что это я? Все это дела давно минувших дней! Ты мне вот что лучше скажи, дорогой ты наш Кай, – вопросил вдруг Петр Иванович, как-то странно назвав Якова и перейдя отчего-то на «ты», – а если бы, вернувшись, ты обнаружил, что у Аннушки муж и пятеро детей, а не одна только Верочка; и мужа этого она ни на грош не любит и вышла за него только потому, что Марья Тимофевна на том настояла? А все почему? Потому что ты, Снежный ты наш Королев, даже строчки о себе прислать не изволил. Для бедной Ани все были жребии равны!       Думал ли там, в Иркутске, Яков о том, что Анна Викторовна может выйти замуж за другого? Думал, много раз. Иногда такой исход событий казался ему наиболее предпочтительным, и тогда Яков надеялся, что Анна Викторовна выберет себе в мужья человека достойного и будет с ним счастлива. Главное – лишь бы она была счастлива. И все, что Яков мог для этого сделать в тот момент, – это навсегда исчезнуть из ее жизни, остаться для нее пропавшим без вести – теперь, веря ее дару, Яков ни на миг не сомневался, что о его смерти она узнает тотчас же. Порой же, в минуту душевного смятения, когда казалось, что этой ссылке не будет конца и Яков так и сгниет там, окруженный одними лишь жандармами да соглядатаями, он сходил с ума от ревности при одной только мысли о ее возможном замужестве. Знал, что не имел на это никакого права и не мог не ревновать ее к каждому мужчине на планете, старше двенадцати лет. В такие минуты Якову хотелось, презрев все, написать Анне Викторовне, но он знал, что не мог, не имел права этого делать. Он не имел права привлекать ненужного внимания к самой Анне Викторовне – Яков был уверен, что вся его переписка просматривается и что и враги, и «друзья» быстро сложат два и два и поймут, и где искать папку с документами Гордона Брауна, и как воздействовать на самого Якова, угрожая благополучию Анны Викторовны. Еще Яков знал, что стоит Анне Викторовне получить хоть малейшую зацепку, где его искать, и ее будет не остановить; и знал, что не имеет права втягивать ее в это. Анне Викторовне не место в Иркутске. Это была только его, Якова, ссылка. Он все решил за них двоих. Решил так, как было лучше для Анны. И все же порой, когда сон не шел и обессиленный разум сдавал свои оборонительные позиции, душой Якова владела робкая надежда, что вскоре ссылка закончится, а Анна Викторовна дождется его возвращения.       – Ну, что скажешь, Яков Платоныч? – Миронов по-прежнему ждал его ответа.       Якову отчего-то вдруг вспомнилось, как когда-то, целую жизнь назад, Анна Викторовна вот так же допрашивала его о Нежинской.       – Скажу, Петр Иваныч, что беспардонность – это, должно быть, ваше семейное качество.       Тот только рассмеялся в ответ:       – С кем поведешься, друг мой, от того и наберешься! Это вы, Яков Платоныч, еще Верочку плохо знаете! Вот уж кому до всего дело есть!       – Должно быть, и в этом она пошла в матушку, – ровно ответствовал Яков, раздумывая, сможет ли он получить от Миронова еще какую-то информацию или все-таки нет.       – Напротив! Напротив! – снова рассмеялся тот и снова как-то странно посмотрел на Якова. Что значат все эти его взгляды? – Верочка у нас – только внешне копия Аннушки, а вот характером она вся в отца пошла.       – И что же, вы были знакомы с ее батюшкой?       Вот оно!       – А то как же! – многозначительно ответствовал Миронов. – Тугодум, каких поискать. Гордец, глупец и ревнивец. До сих пор не понимаю, что Аннет в нем нашла?       – Любовь, говорят, зла, – задумавшись, произнес Яков.       Тугодум, гордец, глупец и ревнивец? Какой, однако, портрет! Себя, как в зеркале, я вижу…       – Говорят, – согласился Петр Иванович. – А еще говорят, что любовь – одна, но подделок под нее тысячи. Вот как бы узнать, которая из них настоящая, а? – все с тем же многозначительным взглядом вопросил он.       – Вы на что намекаете? – не выдержав, без обиняков поинтересовался Яков.       – Я ни на что не намекаю, я прямо говорю, друг мой:       Любовь – над бурей поднятый маяк,       Не меркнущий во мраке и тумане.       Любовь – звезда, которою моряк       Определяет место в океане.       Любовь – не кукла жалкая в руках       У времени, стирающего розы       На пламенных устах и на щеках,       И не страшны ей времени угрозы, – продекламировал он.       – Петр Иваныч, вы не могли бы оставить иносказания и говорить прямо? – Яков начал терять терпение.       – Ох уж эта наша меднолобая полиция! – патетически воскликнул Миронов. – Все-то вам надо напрямик да без обиняков! А сам-то ты, Яков Платоныч, отчего с Аннушкой напрямик да без обиняков не поговоришь, а? Глядишь, и перестал бы как мышь на крупу дуться!       – Петр Иваныч, вы!.. – закипел Яков. Ему хотелось встать и как следует тряхнуть Миронова, чтобы тот впредь не лез не в свое дело.       – Ты сядь. Помолчи. Послушай и подумай, – визави его не обратил на слова Якова ни малейшего внимания. – Мне не столько тебя, дурня, жалко, сколько девчонок моих. И треснуть бы тебе хорошенько, чтоб мозги на место встали, да, боюсь, Аннушка расстроится, если физиономию твою попорчу.       – Вы!..       – Да, я. Я. Ты подумай, Яков Платоныч, о том, что я тебе сказал. И так столько времени зря растрачено, а жизнь коротка – тебе ли не знать! – и живем мы ее один раз, – и с этими словами Миронов встал, подозвав официанта, расплатился и оставил Якова наедине с собственными мыслями.