Вера

      Коробейников обнаружился тогда, когда до его новостей Якову не было никакого дела: он сосредоточенно раздумывал над тем, то ли сказал Петр Миронов, что Яков в его словах услышал. Ведь если он правильно понял все намеки Миронова, то Вера – это его, Якова, дочь. Что ж, если это так, то ты, Яков Платоныч, не только гордец, глупец и ревнивец, но еще и редкостный подлец и мерзавец. И все же, мысль эта не хотела до конца укладываться в голове: Вера – его дочь?..       – Яков Платоныч, – начал обнаружившийся Коробейников, стоило Якову переступить порог кабинета следственного отделения, – вот вы где! Мы выяснили личность нашего убитого – это купец Иван Макаров. Ехал проездом из Торжка в Нижний Новгород на Ярмарку.       Яков слушал Коробейникова вполуха. Привычно повесив шляпу и поставив трость, он подошел к столу и налил себе чаю. Но что, если он ошибся? Что, если услышал в словах Миронова то, – что уж лукавить перед самим собой? – что хотел услышать? Что, если Анна вышла замуж по воле Марии Тимофеевны за одного из ее протеже и Вера правда родилась в законном браке? И все, что хотел сказать Миронов, – у Анны не было другого выбора. Но узнать это наверняка он, Яков, сможет только от самой Анны…       – Я был в гостинице, – продолжал меж тем Коробейников, – разговаривал со вдовой. Печально это, скажу я вам, приносить родным такие известия, – вздохнул он, и на мгновение Якову послышался в его голосе прежний Коробейников. – Вдова была, конечно, не в себе от горя, – заметил он, совладав с собственным голосом. – Я пригласил ее на завтра на опознание.       – А как вы ее вообще нашли? – усаживаясь за собственным столом, рассеянно вопросил Яков.       – Так я же вчера рассказывал, – удивился Коробейников. – Городовые показали фотокарточку погибшего портье, тот его и признал.       – Верно, – все так же рассеянно согласился Яков.       Но как же начать разговор с Анной? Время! Время упущено и шанс растрачен. Яков позволил глупой ревности взять над собой верх и наговорил Анне много обидных слов. А ведь она была рада его возвращению – он видел это! Как к ней подступиться? Как начать разговор так, чтобы вновь не скатиться до взаимных упреков? Одно Яков понял со всей определенностью – долго так продолжаться не может, тогда уж лучше сразу обратно в Иркутск.       – Яков Платоныч? – прервал вдруг его размышления Коробейников.       – Вы что-то спросили, Антон Андреич?       – Да я вот все никак взять в толк не могу: если он поехал в Нижний на Ярмарку, то жену-то с собой зачем взял?       – А сама она что говорит? – заинтересовался вдруг Яков.       – Говорит, муж был ревнив и не хотел оставлять ее в Торжке одну без присмотра.       – И почему же вы ей не верите?       Яков еще не видел этой купеческой жены, но представил себя в роли мужа другой, вполне определенной женщины. Кажется, он был бы таким же патологическим ревнивцем. Больше того, ему и прежде, не имея на то абсолютно никаких прав, порой хотелось запереть Анну Викторовну за какими-нибудь пяльцами – ради ее же блага и ее же безопасности.       – Да не похожа она на запуганную мужем-тираном жертву. И портье, который видел их обоих, описывал их так, как будто это она вертела мужем, как хотела.       – И все же вам жаль ее? – не удержался Яков.       Коробейников ощутимо смутился.       – Пока вас не было, приходила Анна Викторовна, – как бы между прочим заметил Яков.       – Вот как? – теперь Коробейников как будто бы напрягся. Ох, уж этот рыцарь печального образа!       – К ней приходил дух.       Интересно, а если спросить Коробейникова напрямик, кто отец Веры, он промолчит, соврет или ответит правду? С одной стороны, врать он никогда хорошо не умел; с другой – неизвестно, преданность кому, Анне или Якову, одержит верх.       – И что он сказал?       – Кто?       Кажется, Яков опять слишком крепко задумался.       – Ну, дух Анны Викторовны.       – С духом Анны Викторовны, Антон Андреич, вы как-нибудь сами.       Кажется, до Коробейникова наконец дошло, что он только что случайно ляпнул, и он в красках представил себе один из самых больших страхов в жизни Якова – что однажды ему самому придется расследовать гибель Анны Викторовны.       – Анна Викторовна поведала, что перед смертью покойный прогуливался с некой дамой, которая потом и увлекла его в те самые заросли.       – Вы полагаете, что…       – Я полагаю, что вам сейчас следует отправить запрос в Торжок по поводу этого нашего купца и его женушки. А с его вдовой мне нужно побеседовать самому.       Если бы разговаривать с Анной было бы так же просто, как с этой купчихой!

***

      «Драгоценная моя Анна…» – раз за разом Анна перечитывала строки послания, оставленного ей Штольманом, пыталась понять и не понимала – почему все пошло не так? Как мог так сильно измениться человек, написавший открыто и прямо ей о своей любви, доверивший то, что не мог доверить никому другому, кроме нее? Как могла она сама так ошибиться в нем? Неужели время и впрямь столь меняет людей, как говорил об этом дядюшка? Как он сказал? Штольман стал другим человеком? А она сама? Сама Анна? Но неужели в них совсем не осталось той прежней Анны и того прежнего Якова, что так любили друг друга? Любовь… Какое простое слово, чтобы описать все то, что было между ними. Любовь…       Внимание Анны привлек звук приближающихся шагов, и она поспешно сложила письмо, спрятав его между страницами книги. Не хватало еще, чтобы мама его увидела!       От дома, однако, шел всего лишь дядюшка.       – А я был сегодня в городе и видел твоего Штольмана, – окинув Анну оценивающим взглядом, жизнерадостно заявил он, усаживаясь на скамейку подле нее.       – Вот как? – только и смогла переспросить Анна.       – Именно! И имел с ним презанятный разговор, – самодовольно продолжал Петр Иванович.       – И о чем же? – похолодела Анна.       – О тебе, душа моя, о тебе.       – Дядя!       – Что, дядя? – переспросил он, забирая книгу из рук Анны. – Должен же кто-то поговорить с ним? Вправить ему мозги на место? Раз уж ты сама не хочешь этого сделать.       Петр Иванович раскрыл книгу на заложенном письмом месте. Взял его. Повертел в пальцах и многозначительно посмотрел на Анну, потрясая в воздухе этим письмом.       – Ты опять вмешиваешься не в свое дело! – заявила Анна взволнованно, отбирая у него письмо.       – Вот еще, не в свое! Разве ты мне чужая? Или Верочка? – голос Петра Ивановича был полон обиды.       – Дядя, что ты ему сказал? – Анне живо вспомнилось, как дядюшка разболтал Штольману про сватовство князя, и ей страшно было представить, что он мог поведать ему теперь.       – Вообще, Аннет, тебе сразу следовало самой с ним поговорить, – словно бы и не слыша ее вопроса, продолжал Петр Иванович. – Я же вижу, как ты мучаешься. И все видят!       – Дядя! – от возмущения на миг Анна даже потеряла дар речи.       – Хорошо, если о себе не думаешь, так о дочери подумай, – по-прежнему не обращая на слова Анны внимания, продолжал он. – Виданное ли дело – при живом отце Верочка сиротой растет!       – Дядя, что ты сказал ему?!       – Я сказал ему ровно то же, что говорю тебе сейчас: оставь гордость для другого раза и объяснись со Штольманом. Вы можете сколько душе угодно лелеять ваши обиды, но думать должны прежде всего о благополучии дочери.       – Смешно слышать подобное от человека, у которого нет собственных детей, – не сдержавшись, огрызнулась Анна.       – А вот потому, дорогая моя, у меня их и нет, что я прекрасно осознаю, что не создан для этого! – рассмеялся в ответ Петр Иванович.       Некоторое время сидели в тишине, глядя на сад в опускающихся сумерках. Анна обдумывала слова дяди. Что, если он прав и первый шаг следует сделать ей? Не потому, что она виновата или неправа, а потому, что Штольман не умеет делать первых шагов или, паче того, извиняться. Анна вспомнила пресловутый нейтралитет. Из-за чего они тогда поссорились? И что он хотел тогда этим сказать? Что, если умнее и мудрее нужно быть ей? Не ради себя, не ради него и даже не ради Веры, а ради них всех.       – Хорошо, – Анна принялась размышлять вслух. – Предположим, я приду к Штольману. И что я ему скажу? Он же не поверит ни единому моему слову. Он мне вообще не верит!       – Дорогая, ты же женщина! Убеди его! – снова рассмеялся Петр Иванович.       – Дядя, твои советы!..       Интересно, как он себе это представляет?       – Хорошо, – покладисто согласился тот. – Тогда так: считать-то твой Штольман умеет. Вот и предложи ему на пальцах посчитать…       Анна скептически посмотрела в ответ.       – Что опять не так? – удивился дядюшка. – Еще скажи, что ему придется доказывать, что он и правда провел с тобой ночь!       – Дядя! – Анна покраснела до корней волос.       – Кто знает, вдруг у него провалы в памяти? – философски ответил тот.       – Тебе бы только шутки шутить!       – Вообще, я вот что тебе скажу, – вмиг посерьезнел Петр Иванович, – если твоему Штольману нужно доказывать и убеждать его, то он подлец и мерзавец, каких свет ни видывал, и даже мизинца твоего не стоит.       Анна вскинулась, намереваясь возразить, но дядюшка не дал ей этого сделать:       – Поезжай в Париж и забудь его. Но если он и правда человек чести, каким показал себя прежде, он должен взять на себя ответственность за последствия собственных поступков.       – Я не хочу, чтобы он был со мной только из чувства долга! – возразила Анна.       – Ну, дорогая моя, раньше об этом надо было думать! – рассмеялся Петр Иванович, а потом серьезно добавил: – Любит тебя твой Штольман по-прежнему, вот и бесится.       – С чего ты взял?       – Что бесится? – хитро блеснув глазами, переспросил дядюшка.       – Нет, – отвернувшись от него, ответила Анна. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь, пусть даже и дядя, видел эту предательскую надежду на ее лице.       – Ах, что любит?! – с деланным удивлением переспросил он. – Стал бы Штольман иначе меня слушать?       – А что, если ты не прав? – резко обернувшись, Анна пытливо посмотрела дяде в лицо.       – Ну, так ведь и не узнаешь, пока не проверишь, – отвечал тот, обняв ее за плечи. – А Штольман имеет право знать. Не совершай ошибки, принимая решение за него.