Воробушек в кулаке

Когда я впервые появился в монастырском приюте, мне было девять лет, рыжеволосому ирландцу Эндрю — десять, он был старше и выше меня, невысокого белобрысого пацана. Но именно я лидировал в нашей дружбе, — не знаю, когда это стало явным, но это всегда было так. Я был слишком злым — Эндрю всё всем прощал, я ничего не забывал — Дрю убирал все обиды в самый дальний угол памяти. Я всегда был слишком упрямым, делал по-своему даже то, чего не понимал, особенно задачи по математике, — Эндрю предпочитал найти компромисс. Мы были действительно разными — но мы дружили. Хотя всегда шли разными путями и в разные стороны. Особенно показательным в последнем случае был наш неудавшийся побег из монастыря. Эндрю согласился, но с условием: если ему вся затея покажется бредовой, он развернется и вернется в приют, даже если мы будем на середине пути. Я согласился — и не расценил это как предательство лучшего друга: я убегал не ради Эндрю, а желая найти своих родителей. Эндрю я позвал больше для компании, чем для обретения мифической «свободы сироток в чистом поле». Да, мы с ним не были романтиками, а я еще был эгоистом и не скрывал этого, так что его условие было честным. Когда я перелезал через монастырский забор, я потерял мундштук отцовской трубки, которую всегда носил с собой как напоминание о родителях. Тогда я не придал этому значения, но просто запомнил, где он выпал — и не вернулся за ним, уж не знаю, почему. Видно, надеялся на то, что мундштук каким-то образом вернется к моим родителям, и они узнают, что я их ищу. На середине поля Эндрю сказал, что он вернется в приют — он устал и не видит смысла идти дальше. Я некоторое время смотрел на него, потом сказал: «Хорошо, иди», — и мы пошли каждый своей дорогой, не обернувшись друг на друга. Разными путями и в разные стороны. Я вернулся на следующий день, но не потому, что устал или сдался, — я решил все-таки еще раз обдумать план поиска семьи, и мне что-то подсказывало, что в этом мире лучше быть образованным путешественником, чем бомжом-хиппи. Моё образование в приюте было еще не закончено, до высшего тоже было далеко, а слить свою жизнь коту под хвост, шляясь по миру без денег и дела, которое я умею выполнять, я не хотел. Впрочем, это была официальная причина, которую я и озвучил Ма — сестре Мэри. Но было еще кое-что, о чем я умолчал: мне не хватало Эндрю рядом. Я скучал по нему, хоть и знал, что смогу найти родителей без него, — но я не захотел. Я тосковал, хоть и мог справиться с собой, тоской и жизненными бытовыми неурядицами в духе ночевки под открытым небом или нескольких дней без еды. Но без Эндрю в моей душе образовалась дыра, как в обшивке самолета, и чрез эту дыру свистел ветер тоски и скуки… Ни Эндрю, ни Ма я ничего не сказал, — у меня никогда не было привычки откровенничать по душам о своих бедах, кроме того, мне почему-то казалось неправильным признаваться в том, что я скучаю по Эндрю. Внутренний индикатор — болезненно-чуткая интуиция подсказала мне это: что лучше оставить болезненную, явно выходящую за рамки дружеской, тоску по своему единственному другу при себе. Моя привычка — вначале анализировать ситуацию, обговаривать ее с собой — подсказала мне такое решение, и правильно сделала, как выяснилось позже. Когда я вернулся, я взглянул на землю около забора приюта, — мундштука там не было. Его забрал не Дюсолье, — он сразу отдавал мне потерянные мной вещи. У кого был мундштук, так и осталось неизвестным до сегодняшнего дня. Вечером, когда мы легли спать, Дрю забрался ко мне под одеяло и прошептал: — Я знал, что ты вернешься, хоть и боялся, что ты передумаешь. Прости меня, что не пошел за тобой… — У нас было условие, Дрю, я его принял, так что не переживай, всё в порядке. — Лени, послушай: пожалуйста, не уходи так больше. Я боялся за тебя, очень боялся, что ты не вернешься… И скучал, — последние слова он произносит одними губами, глядя на меня полными слез глазами, а потом робко прижимается губами к моей щеке. Я удивлен, но не отстраняю его, — наоборот, я обнимаю рыжего парня одной рукой и шепчу ему на ухо: — Я больше не убегу — по крайней мере, до тех пор, пока не почувствую в этом необходимости. Не переживай так, я смогу о себе позаботиться… — В том-то и дело, что сможешь, — вздыхает Эндрю, а потом внезапно его накрывает слезами, он утыкается мне в плечо, гневно шепча: — Я знаю! И именно поэтому я и боялся, что ты не вернешься: вместо поиска родителей примкнешь к бродячему цирку, станешь зарабатывать деньги, потешая людей, и навсегда забудешь про Ма. и про меня… Ты же паршивец, Ленни, думающий только о себе и своей выгоде, а я — рыжий нюня… Я глажу его по плечу, по голове, успокаиваю, — а сам напряженно думаю о том, что тайну нашего с Эндрю странного обоюдного притяжения нужно сохранить как можно дольше, — хотя бы до совершеннолетия, потому что, — и в этом я абсолютно уверен, — Дрю не выживет, если кто-то начнет копаться в его душе, его чувствах, если кто-то заподозрит, что он влюблен в меня. Именно поэтому я и буду беречь нашу обоюдную неправильность молчанием.