Воробушек в кулаке

— А помнишь, как нас застукали в пятнадцать лет в приюте, Ленни? Помнишь, как ты тогда отмазался от Ма? — Эндрю улыбается, а солнце, пробираясь сквозь плотные деревья сада, золотит его голову. «Точно как солнце и он сам, — Дюсолье же, «солнце», — невольно задумываюсь я. — Конечно, помню, Дрю. Ох, и сдрейфил же ты тогда, святой отец! — подначиваю я. — Я не сдрейфил, не надо из меня еще и труса делать, — хватит и плаксы, — немедленно вспыхивает бывший гондурасский епископ. Да, я помнил, что случилось, когда мне было пятнадцать, а Дрю — шестнадцать. Именно после того случая я усвоил одну простую вещь: не можешь сломать систему — солги ей, так ты сможешь выйти из нее и уж потом ломать, сколько захочешь. А потом создай свою систему, которой управляешь только ты. С момента моего побега Эндрю несколько изменил своё отношение ко мне: он отстранился — и в то же время стал ближе ко мне, чем раньше. Заключалось это в следующем: Эндрю стал предельно внимательным к любым моим затеям и поступкам, но всячески старался удерживать меня от неразумных и вредных, с его точки зрения, действий. Так, он удержал меня от вторичного побега из приюта, когда мне исполнилось тринадцать лет, а также от полного ухода в монахи, — на какой-то момент я решил, что теология для меня слишком сложна, захотел бросить ее изучение, забыть про любую ученость и стать простым монахом, без идей и забот, — но именно Дрю был тем, кто напомнил мне, какой я эгоист, себялюбец и как я не смогу жить без всеобщего поклонения себе и своей учености, в частности. — Не теряй своего шанса, Ленни, придурок, — шипел он, нависнув надо мной в широком проеме монастырского окна, — плюнь на дурной нрав Спенсера и думай, как ты обычно думаешь в таких ситуациях: что ты можешь поиметь с него лично для себя. Если ничего — то бросай всё к чертям и катись хоть в Уганду, мне плевать! Но, если ты хоть на долю секунды почувствуешь, что, послав Майкла к херам, ты потеряешь свой шанс вознестись выше, намного выше, чем ты есть сейчас, — то затыкай тогда свою гордыню и включай мозги! Спенсер — редкостная гадина, но он умен, хитер, широко образован, и у него есть связи, которые приведут тебя к должности кардинала, а, может, и того выше. Так что перестань страдать херней и бери себя в руки, Белардо! Я послушался тогда его, — но не столько из-за слов Дюсолье, сколько потому, что моя интуиция говорила мне то же самое: отодвинь в сторону свою обиду на дурной нрав Майкла и бери его знания, власть и сведения о том, как на самом деле всё устроено в Ватикане, — тебе нужен опыт старого интригана, Белардо, потому что твой личный опыт не включает в себя паутину интриг. Иными словами, Дрю всегда был рядом — но всегда уходил в противоположную сторону от моих шатких проектов. Своеобразное потепление дружбы, ничего не скажешь. Однако у нас обоих теперь была тайна, — с момента того шепота под одеялом и рыданий в мое плечо, с момента первого робкого поцелуя Дрю в щеку, и я берег эту тайну, берег Дрю. И все же мы становились ближе, намного ближе, пусть и постепенно. Дрю стал часто засыпать в моей кровати, — нежно обняв мое плечо, он тут же погружался в сон, в то время как я вслушивался в шаги из коридора: не зайдет ли никто и не спугнет сон моего ирландского солнышка. Потом мы часто купались вместе, обнаженные, и я подолгу задерживал дыхание под водой, а Дрю то засекал время, то вытаскивал меня из монастырского пруда с руганью, — он боялся, что я забуду вынырнуть. Именно тогда я заметил, что Дрю красив: его тело, еще по-детски рыхловатое, несло в себе зародыш мощной мускулатуры, ноги были крепкими и мощными, а плечи — уже тогда широкими. Надежный образ, дающий ощущение защиты и манящий к себе. Именно поэтому тогда, в пруду, я и не удержался: когда Дрю в очередной раз попытался вытащить меня из воды, я утянул его к себе, на дно, и там поцеловал, — среди пучков водорослей и пузырьков кислорода, среди глупых маленьких рыбешек, пучеглазившихся на нас. Дрю на секунду обмяк, потеряв над собой контроль, а потом резко вытащил нас обоих на берег, отчаянно ругаясь. — Что за шуточки, Белардо?! — почти кричал он. — Сам захотел утонуть, да еще и меня утопить?! Решил таким образом сбежать из приюта?!! А вот хрен тебе! Я же лишь посмеивался, вспоминая широк раскрытые, напуганные, и в то же время удивленно-счастливые темно-карие глаза, смотревшие на меня во время поцелуя. И то, что Эндрю не оттолкнул меня в воде, хотя вполне мог это сделать, тоже говорило о многом, подтверждая мои логические выкладки относительно природы личного отношения ко мне будущего кардинала Дюсолье. — Смешно ему, — не успокаивался Дрю. — Я же просил тебя, просил — думать головой, прежде чем что-то сделать! Ладно, одевайся, и пойдем, разлегся тут… Мы вытерлись, оделись и направились в приют, — но в широком коридоре входа я внезапно хватаю Дрю за талию, прижимаю к стене и опять целую — молча и резко. Мне нужно кое-что проверить, — то, что я понял там, под водой… Он не отстраняется, отвечает на поцелуй, уже закрыв глаза, а потом и сам вовлекает меня в новый, еще более дерзкий, а от того, что целоваться Эндрю толком еще не умеет, — резкий, грубый и развратный. Мы оба тяжело дышим, кусая губы друг друга, и никто не собирается останавливаться. Так проходит несколько минут — а потом чей-то пронзительный мужской голос произносит: — Молодые люди, я вам не мешаю? — Мешаете, — буркнул я про себя. Да и вопрос сам по себе идиотский: ответ на него всегда будет положительный… Мы с Эндрю отстраняемся друг от друга, он бледен и тяжело дышит, губы опухли, — мы оба постарались. Своего лица я не вижу, но чувствую, как оно превращается в злую серую маску. — Добрый день, сударь. Чем мы можем вам помочь? — вложив в свой голос максимум язвительности, спрашиваю я высокого худощавого мужчину с неприятными колючими глазами, одетого в черную сутану и узкие черные туфли. Тот надменно усмехается: — Меня зовут Артур Идьярильо, я ищу сестру Мэри. Не соблаговолите ли вы, юноши, проводить меня к ней? — Сестра Мэри сейчас на втором этаже приюта, где именно, мы не знаем, — она собирает только что прибывших детей на полдник, — отвечаю я и незаметно беру Эндрю за ладонь. Тому нужно прийти в себя, — сердце Дрю готово выпрыгнуть из груди. — Ну что ж, найду ее сам. Приятно было познакомиться! — цедит Идьярильо и идет к лестнице на второй этаж. — До свидания, — мрачно говорю я ему в спину. Дюсолье грустно смотрит на меня. Он уже немного оправился, но нервы у него на пределе: — Нам с тобой этого не простят, будущий кардинал Белардо, — печально говорит он. — Двоих лучших выпускников приюта застукали за мужеложством… — Дрю, позволь спросить, — медленно закипаю я, — чего ты боишься? За меня или за себя? За то, что меня не возьмут в ученики к Спенсеру, и я потеряю все свои блестящие возможности, которые ты мне недавно так красочно расписывал, — или за свою задницу? За то, что ты не станешь теологом и миссионером в каком-нибудь Гондурасе? Что-то мне подсказывает, что ты — за себя. Как, впрочем, и всегда. Я поворачиваюсь и ухожу, оставив Дрю стоять в злосчастном проеме — оглушенного поцелуем, моим полупризнанием в любви и моими последними злыми словами. Я же ухожу, уверенный в своей правоте, а также в том, что на следующее же утро я соберу вещи и перееду в квартиру недалеко от Спенсера — все-таки он мой будущий наставник. Хватит этих подростковых игр в любовь и ромашку. Потом нас обоих с Дрю вызывает Ма. Чертов Артур, конечно же, рассказал ей про наш поцелуй и мою дерзость по отношению к старшим. Сестра Мэри, однако же, не ругает нас, а только тихо качает головой: — Вы были слишком неосторожны, ребята. Вы еще так молоды, и ваши гормоны шалят, — понятное дело, что вы пробуете новое, и нет в этом греха, — вы слишком любопытны… Я ничего не скажу вашим будущим наставникам, потому что не вижу смысла ломать вашу жизнь: то, что вы делаете лично для себя и лично для своего удовольствия, должно остаться вашей тайной. Другое дело — Идьярильо. Он председатель миссионерской фракции в бедные испанские колонии в Африке, и, Ленни, как ты знаешь, Дрю хочет стать миссионером именно там. Идьярильо приезжал сегодня ко мне, потому что я писала ему раньше про тебя, Эндрю, и еще пару учеников, которые хотят стать миссионерами. Вы оба очень «вовремя» попались ему на глаза, — а Артур человек жесткий, временами даже жестокий, решительный и бескомпромиссный. Он хочет написать вашим наставникам, Ленни, а Эндрю нужно пока забыть о карьере миссионера, — прости, мой мальчик… Я опять начинаю злиться — но пока еще держу себя в руках: — Сестра Мэри, а что греховного мы делали, сточки зрения мистера Идьярильо? Что именно он вам сказал? — Что двое юношей слишком сильно и вовсе не по-дружески обнимали друг друга, что один из вас, который блондин, вжимал второго в стену. Артур подумал даже, что вы…гм, совершали половой акт прямо в коридоре монастыря. И тут меня озаряет: — Сестра Мэри, мистер Идьярильо видел только наши затылки, верно? — Да, Ленни. К чему ты клонишь? — К тому, что у Эндрю внезапно случился приступ панической атаки, — а я таким способом его успокаивал. Видите ли, мы перед Нежданой встречей с Идьярильо купались в пруду, и Эндрю тренировался задерживать дыхание так же долго, как и я. У него не получилось. Он испугался, начал захлебываться и тонуть, я вытащил его на берег, привел в себя, — а потом его накрыло у входа в приют, он стал биться, дергаться, и мне пришлось прижать его к стене и зафиксировать своим телом. Со стороны это выглядело именно как половой акт, не спорю, — но у мистера Артура нет доказательств: он же нас не фотографировал? — Нет, не фотографировал — он фанатик, а не извращенец… Ленни, всё это ты и скажешь мистеру Идьярильо, — сам. А ты, Эндрю… Тут Дрю, всю нашу беседу с Ма стоявший молча, опустив глаза в пол, вдруг выбежал в коридор, хлопнув дверью. — Сестра Мэри, я скажу мистеру Идьярильо всё, что только что сказал вам, только объясните, где он сейчас? — быстро произношу я, потому что Эндрю надо срочно привести в чувство. — Второй этаж, комната под лестницей слева, — шепчет Ма, взволнованная не меньше моего. — Спасибо тебе, мой мальчик… — Да пока не за что, — бормочу я и вылетаю за дверь ее кабинета. Эндрю обнаруживается внизу, — на наше счастье, он не знает, где сейчас Идьярильо. Я верно угадал, почему Дрю выбежал в коридор, — он собирался поговорить с Артуром. — Ты собрался к Идьярильо в таком состоянии? — спрашиваю я, тряся его за плечи. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас ему наплетешь? — Да, собираюсь! Да, понимаю! И отпусти меня уже, сволочь ты белобрысая! «Паническая атака» у меня была, видите ли! Да кто в эту чушь поверит?! — Идьярильо и поверит, а если не поверит, то сделает вид, — я стараюсь говорить спокойно, хоть мне и больно. — Дрю, ты испугался за себя, — поэтому ты собираешься сейчас спасать себя. Всё правильно, всё логично. Но ответь мне: что ты сейчас скажешь Идьярильо? Что ты собирался ему сказать, когда вылетал в коридор как раненая лань? Дрю молчит. Потом он смотрит мне прямо в глаза и жестко произносит: — Знай же: я боялся не за себя, — моя миссия все равно накрылась, — а за тебя. И я хочу побыть героем: почему за нас обоих перед чертовым испанцем отдуваться должен ты, а не я, — дело-то касалось нас двоих?! Почему геройствуешь ты, а я должен молчать?! У меня есть, что ему ответить, Ленни. И есть, что сказать тебе: не считай меня слабее и глупее себя. Не путай мою осторожность с глупостью… — … а слишком сильные дружеские чувства — с любовью, не лезь ко мне с поцелуями в публичных местах и не подставляй меня перед моими возможными коллегами, — заканчиваю я за него. — Прости, но к Идьярильо пойду я, а ты приведи себя в порядок. И с этого дня мы с тобой навеки пойдем разными путями, — не нужно меня опекать, Дрю. Я поворачиваюсь и быстрым шагом иду к Артуру Идьярильо. — Да, входите, — слышится резкий голос из-за двери. — Здравствуйте, мистер Идьярильо, меня зовут Ленни Белардо, — скороговоркой, чтобы не передумать, произношу я. — Прошу прощения за свою сегодняшнюю резкость по отношению к вам и за то, что не проводил вас к сестре Мэри. Просто моему другу стало плохо в бассейне, — у него случилась паническая атака, а помогает ему только когда его крепко держат, фиксируют на месте, — так он чувствует себя в безопасности. То, что вы видели сегодня, не было актом гомосексуализма, — это была первая медицинская помощь. Я был бы вам признателен, если бы вы не стали предавать сегодняшний случай широкой огласке и не писали бы нашим с Эндрю наставникам. Мой друг не склонен к мужеложству, и его помыслы чисты, — он желает стать миссионером в одной из испанских колоний, дабы сеять там веру в Господа нашего… «Ну, хоть какая-то польза от общения со Спенсером», — мысленно резюмирую я. — «Хоть врать научился складно. Дипломатия, мать ее за ногу». — У вас все, мистер Белардо? — спрашивает Идьярильо. — Да, сэр. — В таком случае, я должен сказать вам, что миссионерство и панические атаки — несовместимая вещь. Вы только что подставили вашего друга, да еще и солгали мне в лицо. Я не думаю, что ложь и гомосексуализм — подходящие качества для будущего теолога и ученика мистера Спенсера, так что я буду вынужден написать ему о том, что его будущий ученик — лжец-гомосексуалист, подставляющий своих друзей. И вашему другу Эндрю придется забыть о службе миссионера. До свидания, мистер Белардо, — и мужчина отворачивается от двери, помешивая сахар в чае. Ноя не собираюсь так просто сдаваться. Я стою на месте и в упор смотрю на Идьярильо, — людей это раздражает, а он вспыльчив, хоть и носит маску невозмутимости: — Мистер Идьярильо, — медленно и четко произношу я, — у вас есть доказательства вашей правоты? Фотографии, заверенные свидетельства очевидцев, что двое юношей — будущих священников — занимались сексом у входа в монастырский приют? Все, что вы говорите, не подтверждено документально. — Как и всё, что говорите вы, мистер Белардо. — Именно. Но обвинения в гомосексуальной связи будущих священнослужителей требуют прочных доказательств, которые нужно тщательно собирать, а панические атаки могут быть и случайными, а не врожденными. В этот раз приступ был случайным: Эндрю решил задержать дыхание в воде так же долго, как и я, но у него не вышло, он захлебнулся и начал тонуть. Я вытащил его из пруда, но приступ случился именно у входа в приют, — то, что вы и увидели. Скажите, зачем вам тратить ваше драгоценное время на двух мальчишек? Зачем заниматься тяжелыми, грязными и долгими расследованиями? И вы не боитесь, что в ходе такого расследования кому-нибудь захочется узнать, ваши, сэр, тайны, — и этот кто-то узнает? Оставьте все как есть и занимайтесь вашими делами. Идьярильо молчит, потом произносит: — Какая возмутительная и восхитительная наглость… Знаете, Белардо, а, может, в вас что-то и есть, помимо лживости и гомосексуальных склонностей… Но вы забываете одну вещь: вы угрожаете человеку, который старше вас и облечен определенной властью, — а вы сопливый юнец, у которого нет пока даже намека на то, чтобы получить хоть какую-то должность в церкви. Всё, что у вас пока есть, — ваша безупречная репутация и способы ее сберечь. Это и есть ваш фундамент. Вы меня поняли? — Не совсем, сэр. — В одном вы правы: вы лично мне не нужны. Другое дело — Эндрю: коли он собирается в миссионеры, увы, мне придется с ним столкнуться — и мне будет неприятно общение с человеком, запятнавшим себя грехами мужеложства и лжи. — А если он пойдет в другую миссию, не испанскую? В какие-нибудь северные индейские племена? Вы же не заведуете всеми миссиями в мире, мистер Идьярильо… — Тогда, пожалуй, и он лично мне не будет нужен. — Вот теперь мы точно друг друга поняли, сэр. — Думаю, что да. До свидания, мистер Белардо. — Доброго вечера, мистер Идьярильо. Я выхожу из его комнаты с двояким чувством — удовлетворения и мерзости. Я не уверен, что Идьярильо не будет писать нашим с Дрю наставникам, не будет предавать это дело огласке, — но я попытался, и меня это радует. Другой вопрос, что мне нужно будет убедить Эндрю выбрать для себя другой миссионерский путь, — а сегодня я поставил его перед фактом, что мы теперь навеки пойдем разными жизненными путями, — и, значит, идти к нему с советом я не могу, не имею права. Я иду прогуляться, до вечера не появляюсь в своей комнате, — впрочем, меня никто и не ищет, и это меня радует. Я хочу побыть один. Когда я возвращаюсь к себе — на моей кровати сидит Эндрю. Его глаза красные: он воспользовался излюбленным детским способом успокоения –смыл горе слезами, как всегда делал. Я удивлен, но не подаю вида. — Здравствуй, Эндрю, — нарочито спокойно говорю я. — С чем пожаловал? С Идьярильо я поговорил, — он пообещал, что подумает не писать нашим наставниками, но ты должен выбрать себе другую миссию, не под его началом, не испанскую. У меня всё, можешь идти к себе. Эндрю молчит, потом порывисто обнимает меня: — Ты дурак, Ленни. Я не за этим пришел… «Господи, дай мне сегодня терпения», — думаю я. — «Одна болтовня ни о чем целый день». — Я… ты помнишь, что сказал мне в коридоре: «Не путай мою осторожность с глупостью, а слишком сильные дружеские чувства — с любовью». Так вот, ты и не путал. Я люблю тебя, Ленни, — уж не знаю, за что, но люблю. Когда ты тогда сбежал из приюта, я не хотел терять тебя, и я думал, что это была дружба, но потом я понял, что люблю тебя не как друга. Друзей не хотят не отпускать, друзей не считают частями себя, друзей не хотя любить физически, — а я хочу… Я хочу быть с тобой не как с другом, — я хочу, чтобы бы были любовниками. В истинной любви греха нет, Белардо, ведь в ней есть Бог, и неважно, какого она пола или расы… Вот теперь я ошеломлен — и вместе с этим во мне поднимается робкая радость: — Так это правда? — уточняю я. — Мне не показалось сегодня в пруду? — Нет, Ленни. И прости меня за весь тот бред, что я сегодня нес: я и правда испугался — и за тебя, и за себя. И то, что мы с тобой идем разными дорогами, тоже правда, — но в одном ты ошибся: мы идем не врозь., а параллельно. Это разные вещи: я миссионер, ты будущий кардинал и Папа Римский, — не смейся, это так. У нас с тобой разные цели в жизни, но люди тем и прекрасны, что они разные. Давай просто будем любить друг друга, а делать то, что каждый считает правильным для себя в своей жизни, в своем предназначении. — Согласен. Ты прав, мой осторожный Дрю. Эндрю сразу успокаивается и кладет мне голову на плечо. Ночью Эндрю остается у меня, и мы любим друг друга, — я даже втайне жалею, что Идьярильо уехал, а то были бы у него сейчас доказательства гомосексуальной связи между священнослужителями во всей красе. Но мне это уже не важно: главное, что со мной Дрю, что я в нем, внутри него, что мы одновременно кончаем, что мы оба покрыты грубыми мужскими засосами, что наша нежность пока еще ранит нас, по нашей же неопытности, — но мы сглаживаем раны поцелуями… А утром мы просыпаемся вместе, и это прекрасно. Я чувствую себя в первый раз по-настоящему спокойным, — часть моей души, мой Дрю, мой американец с ирландскими корнями, — со мной.