Воробушек в кулаке

— Эй, чего задумался? — слегка встряхивает меня Дюсолье. — Вспоминаю, дорогой мой кардинал, просто вспоминаю… Тот усмехается и слегка краснеет: — И ту ночь тоже вспоминаешь? Ведь это был наш первый раз… — Да, — особенно то, как наутро Ма не обнаружила тебя в твоей комнате и почему-то сразу пошла ко мне. Я еще тогда поразился ее прозорливости… — Хватит уже иронии, Ленни, — она обо всем догадалась, причем намного раньше меня. — Наша Ма всегда была умной и догадливой женщиной, а также очень скрытной: всё, что происходило в приюте, внутри него и оставалось… Слушай, Эндрю, в Ватикане скоро освободится должность — префекта конгрегации. Я предлагаю занять ее тебе и остаться в Риме. Зачем тебе Гондурас? — Хм… А если я не уверен, что хочу занять ее? Если я не хочу жить в Риме, Ленни? — А где ты хочешь жить? — Там, где мой дом. Сейчас это Гондурас, — там мне тепло и уютно, а тут всё чужое, за исключением тебя… Но вряд ли Папа переедет в Гондурас, Ленни. — Эндрю, у тебя нет выбора: в Гондурасе ты больше не епископ, ты сам подла в отставку, да еще и назначил себе преемника. Ты можешь просто приезжать туда на отдых, но работать и жить ты будешь здесь, в Риме. Дюсолье молчит. Ему не по душе Рим, он вообще старается быть подальше от всякой «официальщины» — может, поэтому он и пошел в миссионеры, кстати, именно в испанскую миссию: Идьярильо вскоре умер — по официальным сведениям, от желтой лихорадки, а по тем, что были у меня, — от общего истощения организма на фоне СПИДа, которым он заразился в одном из тайских борделей. Так что мечта Эндрю все равно сбылась в том виде, в каком он и желал ее видеть, пусть и не особенно счастливым путем. Но я не собираюсь отступаться: я слишком скучал по нему и слишком не хочу отпускать в дикий, насквозь пропитанный кровью и наркотиками Гондурас. — Ладно, подумай пока над моим предложением, Эндрю, — говорю я, сжалившись над его мучениями. — Просто ты мне нужен здесь — твои мозги, человечность и дипломатичность. Двумя последними качествами я, по мнению нашего дорогого госсекретаря Войелло, безнадежно обделен. Эндрю улыбается, а затем, по-заговорщически прищурясь, наклоняется ко мне: — Давай сегодня ночью сбежим из твоей крепости — как тогда сбегали из приюта? А, Ленни? Побродим по Ватикану не как священники, а как обычные люди, в конце-то концов… — А давай, — улыбаюсь и я. В самом деле, чего стоит вся эта политика, если она не дает простой вещи — почувствовать себя человеком, обычным, слабым, ошибающимся человеком? Ватикан Ватиканом, интриги — интригами, зато у меня теперь есть Дрю и ощущение ожившего чуда рядом. Пройдя чуть дальше, в роще Мадонны джунглей мы заметили две фигуры: одна, несомненно, принадлежала кардиналу Войелло, — с его походкой спешащей лисы я бы узнал его и через более густые ветви, — а вот вторую я долго не мог узнать, пока она не выронила слишком знакомый баскетбольный мяч. Сестра Мэри. И Войелло. Точка. Так, спокойно, Ленни, спокойно: не факт, что сестра Мэри предает тебя, не факт, — зато факт в другом: Ма всегда кидала мяч, когда ей нужно было с кем-то тайно поговорить. Так было и с моим исповедником Доном Томмасо, с которым она иногда беседовала в теньке около баскетбольной площадки, так было теперь и с Войелло. Секретничающие личный секретарь Папы и госсекретарь — взрывоопасное сочетание. Но следующее, что я увидел, было еще стране: Анджело держал второй силуэт за руки, будто благодаря женщину за что-то. За что? Что она ему сказала? Чего госсекретарь хотел от Мэри? Я не знал. И поэтому предпочел ничего не объяснять обеспокоенно глядящему на меня Эндрю. — Да, вечером мы сбежим, как раньше сбегали из пиюта, — сказал я как можно беззаботнее. — А сейчас давай не будем попадаться на глаза той паре из рощицы — не будем нарушать чужой досуг… Мы с Дюсолье идем обратно, а я, как сыщик, собираю в голове все известные мне факты про взаимоотношения Войелло и сестры Мэри. И то, что я вспоминаю, мне очень не нравится. Получается, что я просчитался с личным секретарем, что я дурак и сам себя подставил. Ну что ж, усвоим урок. И примем меры.