Воробушек в кулаке

Сестра Мэри опять играет в баскетбол, а Войелло делает вид, что читает газету, сидя у исповедальни около баскетбольной площадки. Внезапно мяч летит в его сторону, и кардинал наклоняется поднять его и отдать в руки подошедшей монахине. Но Мэри не забирает мяч, она идет в рощу Мадонны джунглей, якобы не заметив Анджело с мячом, — излюбленный способ их общения. — Сестра Мэри, не переживайте из-за того случая с родителями нашего Папы. Как бы там ни было, все хотели, как лучше для Папы… Впрочем, я не курсе ситуации, — я же не участвовал в операции «Фальшивая семья»… — Господин госсекретарь, прекратите язвить, — произносит Мэри. — Мне самой больно и горько от того, что произошло в кабинете Папы два дня назад. Он верил — а его обманули, причем дважды: первый раз — с родителями, а второй — с бумагами на подпись. — Позвольте, сестра Мэри, но вы же сами намекнули мне, что Папа пребывает в отличнейшем расположении духа и подпишет, всё, что я ему принесу, не глядя… Вы же сами меня и натолкнули… — Сама! Да, я всё сделала сама, Войелло, — и в этом я теперь горько раскаиваюсь. На тот момент я настолько переживала за судьбу нашей церкви, что совсем забыла о том, что госсекретарь на первое место ставит не общецерковные интересы, а личный комфорт, — как свой, так и группы кардиналов, которые помогают вам, Войелло, в ответ на вашу помощь. На меня снизошло затмение — и за это я теперь наказана: папа не хочет меня видеть и разговаривать со мной. Но вот что я скажу вам, господин госсекретарь: больше я такого не допущу. Отныне я сама буду читать все бумаги, которые вы попытаетесь подсунуть Папе. Разговор окончен. Монахиня повернулась, чтобы уйти, — но Анджело остановил ее. Он взял ее за руки и долго вглядывался в ее лицо. — Нас могут увидеть, — прошептала Мэри. — Вы удивительная женщина, сестра Мэри. И прекрасная… — Играете в соблазнителя, Войелло? Хотите испортить репутацию еще и мне? — Нет, — я искренне хочу вас понять. Новый Папа консервативен, бескопромиссен и неуживчив, он хочет сделать из Церкви пыточную палату, которая будет карать общество, а не сотрудничать с ним и учить его, — зачем вы в этом участвуете? Какая вам от этого польза? — Вы ошибаетесь, господин госсекретарь, — бесстрастно произносит Мэри. — Наш новый Папа — святой, а у святых свои методы переустройства, внушенные им Богом, и нам, простым смертным, не понять мудрости Господа. Это все, что я скажу. — Послушайте, давайте не будем ругаться, — мы настолько по-разному смотрим на один и тот же предмет, что становится ясно: у нас с вами разные основы для такого взгляда, пытаться прийти к единому мнению — значит сломать эти основы, а ни для вас, ни для меня это неприемлемо, потому что отстаивать свою позицию для нас с вами — значит отстаивать истину, которая у каждого своя…. Вы придете сегодня вечером к Джеролонимо, — я буду с ним сидеть? — Вот вы говорите, что хотите меня понять, Анджело, а я, в свою очередь, хочу понять вас. Вы любите власть, комфорт и послушание, вы достигли небывалого мастерства в плетении интриг, — но вместе с тем несколько раз в неделю вы сидите с больным ребенком, причем, вроде бы, без всякой видимой для себя выгоды… Или вы хотите таким образом получить билет в Царство Божье, искупить свои грехи, заботясь об убогом? — Сестра Мэри, просто приходите сегодня к Джеролонимо, — я устал от философских, политических, теологических и вообще любых споров. Я просто хочу побыть в вашей компании и успокоиться, — от вас исходит умиротворение. — Я приду, господин госсекретарь, но не потому, что вы просите, — меня беспокоит судьба несчастного мальчика. — Буду рад вас видеть. До встречи. — До свидания. Мэри опять идет к баскетбольному кольцу, а Анджело застывает около статуэтки Мадонны, что-то обдумывая. Потом он подбирает сутану, оглядывается, — нет ли кого поблизости, — и идет к себе.