Воробушек в кулаке

«Меня зовут Анджело Санчес, и я не гомосексуалист. Единственное, чего я хотел, — служить Богу, а вы убили мою мечту, основываясь лишь на результатах дурацкого теста, которые ничего не должны решать, вообще-то… Вы просто трус и ничтожество, кардинал Дюсолье!» — Трус и ничтожество, трус и ничтожество, — бормочет Эндрю, сидя в своей комнате в папском дворце. — Да, мальчик, ты прав, так и есть. И ничего больше. Потом он встает и идет к сестре Мэри. Та дает ему папиросу и закуривает сама. Эндрю долго молчит, а потом будто взрывается: — Я больше так не могу, Ма! Я не понимаю его, не понимаю, чего он хочет! Я не понимаю, зачем нам эти тесты, зачем эти зачистки среди священнослужителей, зачем вся эта политика террора?! Зачем?! Кому это нужно?! Господу Богу?! Вряд ли, — Он же не террорист, нет, а Ленни… Черт его знает, Ма, черт его знает, чего он хочет… Кому важна ориентация служителей церкви, скажи мне?! Зачем надо было убивать Анджело Санчеса, — пусть это было самоубийство, но истинные убийцы — мы, убийцы его мечты просто стать священником… У меня бесконечно крутятся в голове слова Санчеса, которые тот бросил мне в дорогом ресторане: «Вы просто трус и ничтожество, кардинал Дюсолье!» И он прав, бесконечно прав: я — трус и ничтожество, а еще — убийца. И самое плохое, что я окончательно потерял с Ленни связь: я не понимаю его, не чувствую, не слышу, и мне страшно, я ощущаю себя здесь чужим и лишним. Я больше так не могу, — я бесполезен и жалок, Ма. — Ну и что ты планируешь? — Я больше так не могу, — я вернусь обратно, в Гондурас. Когда ты написала мне с просьбой приехать, ты подчеркнула слова: «Ты ему нужен, Эндрю, очень нужен, — он сам даже не знает, насколько, — но ты ему нужен. Приезжай, пожалуйста, иначе он навеки похоронит себя в своем одиночестве, а нас — под обломками своей расколотой на части души». Ты это писала, Мэри, ты!!! — Я помню, Эндрю, не кричи, я помню каждое слово, которое я тебе писала… Ты говорил с ним? — Да, говорил. Я сказал ему, что вернусь в Гондурас, а он ответил, что я никогда не повзрослею, если сдамся сейчас. На мой вопрос: «В чем сдамся? Ради чего мы боремся? Что мы делаем?» — он не ответил. А потом просто ушел, ничего не объяснив, — в его, впрочем, стиле… — Эндрю, послушай: помнишь тот момент, когда Ленни познакомили с его фальшивой семьей? Я это сделала, — я устроила этот спектакль. — Ты?! Но как… почему?! — Потому что мне было очень страшно и горько, мой мальчик. Я все это придумала, когда была в отчаянии, — мне стало казаться, что наша Церковь рушится у меня на глазах, потому что ее духовный лидер, Папа, не слышит Ее из-за своих горестей. Мне стало страшно увидеть разрушение института, который я так люблю и которому отдала всю свою жизнь. Вот тогда я и решила пригласить подставных лиц на роль отца и матери Ленни, — чтобы он почувствовал близость Бога к себе, что Бог его по-прежнему опекает, — и прислушался бы к благим советам относительно дальнейшего пути Церкви, а не только к своим убеждениям… — Иными словами, ты сделала это ради себя? — Да, Эндрю, ради себя, — и именно поэтому я поступила дурно. Я пошла на поводу своего страха, забыв о том, что Ленни — святой, а у святых свои правила и обычаи, внушенные им божественной силой. Я поплатилась за свой грех: Ленни со мной не разговаривает, ему больно, кроме того, он сразу понял обман, — ума и чуткости ему не занимать, и об этом я тоже забыла… Но все это я говорю тебе не просто так, Эндрю. Помнишь тот день, когда вы сбежали из приюта, ты вернулся вечером, а Ленни — спустя пару дней? — Да, помню, Ма… — А ты знаешь, почему на самом деле он вернулся? — Он что-то говорил о том, что не хочет повторить путь бродяг, что ему нужно еще учиться, и что для поиска отца и матери нужно время и продуманный план, — а сейчас он еще не готов. Так он это объяснил, но мне казалось, что он недоговаривает, и серьезно. — Верно, Эндрю. Ленни вполне мог прожить вне стен приюта, — он был на редкость самостоятельным мальчишкой и не боялся трудностей бродяжничества, у него нет привязки к дому, он кочевник по склонности души. Он вернулся ради тебя. Да-да, именно так. — Почему ты так уверена? — Когда он подходил к забору, он смотрел только на тебя. И даже когда подошел к нам с тобой, ждавшим его у ворот — он по-прежнему смотрел только на тебя. Не жадными и тоскливыми глазами, а каким-то своеобразным взглядом — взглядом обретшего что-то важное и дорогое. Я просто почувствовала это, Эндрю, не могу даже объяснить, — не ищи логики в моих словах, а просто поверь мне и моему чутью. И ты думаешь, что я не знала о ваших ночных бдениях на одной кровати? Знала. Но я не имела права лезть в вашу связь, — разрушать чистое чувство и есть самый большой грех. А вы были слишком близки, больше, чем обычные друзья… — Ма, я… — Эндрю, послушай: не повторяй моих ошибок. Я сделала дурную вещь из-за своего страха, сделала гадость ради себя, — в итоге, плохо всем. Ленни же вернулся не ради себя, а ради тебя тогда в приют. А вот теперь хорошенько подумай: зачем ты собираешься сбежать в Гондурас? Ради кого ты это делаешь? И что тебе даст это бегство? Секс с мадам Гарсиа и доном Эстрадо, конечно, вещь хорошая, но не всё решается плотью. Просто подумай: ради чего ты все это делаешь? — Я приехал в Рим не ради себя, Мэри, а ради Ленни, — я люблю его и скучаю по нему. Я хочу ему помочь и защитить его, — тихо говорит Эндрю. — Но сейчас мне грустно и страшно: я ничего не могу сделать, всё разрушается на моих глазах, а Ленни будто забавляется, взирая на разрушение. Я не знаю, что тут можно сделать, как исправить ситуацию. — Дело твое, Эндрю, — сурово произносит сестра Мэри, — но, когда ты будешь принимать решение, помни одно: он вернулся тогда в приют ради тебя и не думал о том, что он потерял, когда возвращался. Доброй ночи. — Доброй ночи, сестра Мэри, — сдавленно произносит кардинал Дюсолье и медленно идет в свои покои.