Воробушек в кулаке

Эндрю непривычно хмур и молчалив. Мы стоим с ним на том самом парапете, откуда сбросился несчастный Аджело Санчес, и ветер развевает наши сутаны. — Кто ты, Ленни? — наконец спрашивает он. — Кто ты — Бог, Дьявол, или Папа? Кто ты и чего ты хочешь? — Я сирота, — спокойно отвечаю я. — Как ты знаешь, сироты не растут, — они навсегда застывают в возрасте стариков. — Ты все об этом… Когда ты повзрослеешь и поймешь, что не всё в этом мире замыкается на семье, и уж тем более — не на твоей конкретной семье, что у людей есть другие заботы и печали, и ты принял на себя груз разрешать их, — ты же духовный Отец? — Эндрю, священнослужитель никогда не взрослеет, потому что он никогда не становится отцом, — он всегда только сын, пусть и Божий. Мы не имеем права занимать место Бога как Отца. Мне не подержать в руках своего ребенка, не воспитать его, — как и тебе. К чему сейчас все эти риторические вопросы, кардинал? Мы знали, на что шли и от чего отказывались, когда вступали в лоно Церкви. Что сейчас ты хочешь решить? — Зачем всё, что ты творишь? Чего ты хочешь добиться политикой всеобщего запрета на любую радость вне веры в Господа? Зачем эти гонения и ограничения по сексуальной ориентации? Отсюда, с этого самого парапета, сбросился несчастный испанский магистрант Санчес, — он просто хотел служить Богу, а стал служить червям в земле. И всё на основании неуместного теста, который, если честно, вообще ничего не доказывает. Мы с тобой убили его, да еще и обрекли его душу на мучения: он же самоубийца, значит, в Царство Божие ему не войти, — по нашей же с тобой милости, Белардо. Мы убийцы и палачи, а не целители душ людских. И самое хреновое, что я тебя больше не понимаю: чего ты хочешь? Точно ли ты тот самый Ленни — хитрый, расчетливый, умный, но не жестокий, тот, который всегда умел проявить милосердие? Я не знаю, что за человек рядом со мной сейчас, кого я любил и, к сожалению, всё еще бесконечно люблю. Я не могу достучаться до тебя и не могу никому помочь — ни тебе, ни твоей пастве. Мне страшно. Я возвращаюсь домой, Ленни. Я еду в Гондурас. Он говорит это, что уедет, — а я ощущаю дежавю: меня так же накрывает осколками иллюзии счастья, как накрыло во время визита моей фальшивой семьи. Я чувствую, что опять распадаюсь на куски, что старею на глазах, что у меня нет семьи, а единственный любимый человек стремительно уходит вдаль. Когда меня подставили с семьей, у меня был Эндрю, а сейчас и он уходит. Внутри меня нарастает боль, черная мгла окутывает сознание. Но я беру себя в руки и говорю: — Эндрю, если ты сдашься сейчас, когда ты только что почувствовал груз своей ответственности, ощутил первые угрызения совести, понял, что ты на самом деле отвечаешь в первую очередь за других, а уже потом — за себя, — то ты точно никогда не повзрослеешь. Подумай над этим, прежде чем прятаться в песок, как страус. Твое бегство, — именно бегство, а не отъезд, — ничего не решит. — Ленни, а в чем я сдамся, если уеду? Ради чего мы боремся? Что мы делаем? Что делаешь ты и зачем? И зачем я тебе?.. Я молчу — долго молчу, всматриваясь в лицо Дрю, пока тот снова не заговаривает: — Мне кажется, ты и сам не знаешь ответов, а я тут лишний. Мне лучше уехать, — в Гондурасе мой дом, там моей душе тепло и уютно. — А сердце твой останется здесь, в Риме, — как бы сам себе говорю я. — Ты же любишь меня, Эндрю. — Да, люблю. Но на данный момент моя любовь ничего не решает, — я потерял с тобой связь. Просто ответь мне: в чем я сдамся? Ради чего мы боремся? Есть ли цель всех этих смертей? Я молчу, потом поворачиваюсь и ухожу. У меня есть ответ, но он Эндрю не устроит, — потому, что этот ответ не устраивает и меня. А ответ такой: любовь есть принятие, и, если ты полюбил, то принимаешь возлюбленного своего. Эндрю боится меня, — значит, он не принял меня, значит, его чувства не от сердца, а от пустоты совместного сиротского детства. В таком случае, мне тут нечего делать, и убеждать его в чем-то бесполезно. Сейчас же я иду в комнату единственного человека, перед которым должен извиниться, — к сестре Мэри.