Воробушек в кулаке

— Ленни? Что ты тут делаешь? — сестра Мэри в своей забавной ночнушке с надписью «Я девственница, но сейчас это уже неактуально» открывает дверь и неловко пытается накинуть на себя рясу. — Мэри, позволь мне войти. Пожалуйста, — почти шепчу я. Она открывает дверь пошире, тревожно вглядываясь в мое лицо: — Да, конечно. Заходи. Я сажусь в кресло напротив ее кровати. — Мэри, я должен извиниться перед тобой. Прости меня за то отчуждение, которому я подверг тебя после случая с моей фальшивой семьей. Ты сделала это, желая лишь блага, — ты хотела мне помочь, а я обидел тебя, оттолкнув твою искреннюю попытку. Ма смотрит на меня — и внезапно закрывает лицо руками: — Ленни, это я должна просить у тебя прощения… Я обманула тебя, потому что испугалась за судьбу нашей Церкви, потому, что меня пугают твои действия, потому, что я их не понимаю… Это был всплеск страха, а не желания помочь, и я ударила по твоему самому больному месту — сокровенной мечте обрести семью. Прости меня, если можешь. — Я знаю, Ма, — говорю я, затягиваясь сигаретой. — Знаю, почему ты это сделала. И я благодарен тебе: я почувствовал себя счастливым, по-настоящему счастливым; пусть это и было ложью, — но всю ту неделю я был действительно «на седьмом небе». Так что спасибо тебе за попытку вернуть мне родителей, пусть и в интересах нашей Церкви. Ма отнимает руки от лица. Потом надтреснутым голосом спрашивает: — Откуда ты узнал, что это я придумала? — Я с самого начала знал, просто знал, и всё, что это было ложью, что меня разыграли. А то, что это устроила именно ты, мне подсказал мундштук, который я выронил у монастырских ворот, в первый раз сбежав из приюта вместе с Эндрю. Эндрю его не подбирал, значит, это могла сделать только ты, и все эти годы он хранился у тебя. Простая логика, и ничего более. — Не стань ты Папой, пошел бы в сыщики, — усмехается сестра Мэри. — Ты прав, как всегда: я хранила мундштук у себя, не вернув его тебе, по какому-то странному наитию, — видно уже тогда я знала, что он пригодится. Ну что, мир? — Мир, Ма, мир, — говорю я и пожимаю ее ладонь. — Кстати, Ма, как давно ты влюблена в кардинала Войелло? Мэри давится сигаретным дымом: — Кхм, а это ты откуда знаешь?! — Да так, пару ваших свиданий в рощице Мадонны джунглей подглядел. — Это были не свидания, а деловые беседы, одна из которых и сыграла роковую роль в фальшивом спектакле, после которого ты подписал бумаги, не прочитанные тобой. И больше я Войелло ничего не передаю. Это было один раз, — после того, как меня охватил страх за судьбу Церкви и свою судьбу, за то, что институт, в который я вложила свою жизнь, разрушается у меня на глазах… Тогда я подверглась слабости и побежала к господину госсекретарю. И мне горько вспоминать о своей ошибке. — Но все же: как давно ты влюблена в Войелло? Вы были бы с ним забавной парой, живи вы в миру: ты бы готовила ужины и ругалась на него за то, что он уткнулся в телевизор, где идет очередной футбольный матч, а он бы ворчал и плелся на кузню, отправляя к чертям всех женщин… Сестра Мэри мечтательно улыбается, — но потом ее лицо становится строгим: — А ты? Как давно ты любишь кардинала Дюсолье? — Ты и это знаешь, — говорю я. — Впрочем, я и так знаю, что ты знала про нас… Если честно — не могу сказать, но уж точно раньше нашей первой встречи в приюте. — Как это? – Во мне всегда жило ощущение любви, которая требует реализации в лице конкретного человека. Эндрю и стал той самой реализацией. Когда, Ма? Всегда. — Как там было в «Гарри Потере»: «Через столько лет? — Всегда». И у тебя так же, Ленни? — Да, Ма. Сколько бы ни прошло лет — всегда. И я не сентиментален, просто мои чувства — это непреложный факт. — Ленни, он боится тебя, боится твоих действий… — Я знаю, Ма. Я знаю. Он еще не заходил к тебе? — Думаю, завтра зайдет, — он сегодня на вечеринке у графини Меравилья. Ленни, послушай: что бы ни случилось, не потеряй его. Пожалуйста. Я знаю, почему прошу тебя. — Я тоже знаю, Ма. Спасибо тебе. Спокойной ночи. — Спокойной ночи.