Воробушек в кулаке

На следующий день после нашего с Дрю разговора я решаю отпустить его в Гондурас, — пусть делает, что хочет. Он не моя собственность, а к отсутствию близких, родных и моих мне не привыкать, — я привык собирать себя из осколков. Я захожу к нему в комнату, ожидая увидеть, как он собирает вещи, — но Дрю у себя нет. Его нет и в других комнатах, нет у сестры Мэри. Уехать он не мог: все вертолеты из Ватикана курируются службой безопасности, и незарегистрированных вылетов не было, да и все вещи Эндрю здесь. В его комнате. Куда рыжий Дрю мог деться, ума не приложу. Устав от бесплодных поисков, я иду к себе — и на своей кровати вижу Дрю. Он ждет меня, причем давно, судя по количеству окурков в пепельнице. А еще он плакал — его глаза могут соперничать с цветом волос. — Послушай, Ленни, я тут понял, что хочу провести ночь перед отъездом с тобой. Пожалуйста, — шепчет Дрю. — Дрю, я… я даже не знаю, что тебе сказать, правда. Если хочешь, оставайся в моей кровати, я тебя не гоню. Просто я не хочу, чтобы ты уезжал, — я не хочу терять тебя. Дрю молчит, потом подходит ко мне и с размаху впечатывает меня затылком и спиной в каменную стену. — Послушай: ты вернулся тогда в приют после нашего с тобой побега из-за меня? Из-за меня?! Это правда? — почти кричит Дрю. — Да. Это правда, — спокойно говорю я. Мой затылок болит, но мне сейчас не это важно, — я понимаю, что Дрю намного больнее, чем мне. — Но почему? — Потому, что я люблю тебя, и это единственная правда. Потому, что ты мне нужен. Потому, что уже тогда, в приюте, а скучал по тебе, когда тебя не было рядом. Потому, что я скучал по тебе все это время, находясь в Ватикане, пока ты миссионерствовал в Гондурасе. Если ты вернешься туда, в место, которое ты считаешь своим домом, я отпущу тебя, Эндрю, — но не перестану любить. Дрю крепко обнимает меня, а потом мы идем ко мне в постель. Горячие губы, крепкие, узловатые пальцы Эндрю, оставляющие следы на моих бедрах, засосы на шее, следы зубов на плечах, стоны и животный рык меня, вдохновенно кончающего в моего прекрасного и единственного любимого человека, — а потом утро, солнце, пробивающееся сквозь занавеску, наши блаженно-счастливые глаза друг напротив друга, — и простые слова: — Я люблю тебя, Ленни. И я не поеду в Гондурас. Я останусь тут, с тобой.