Воробушек в кулаке

Потом мы гуляем по саду, поддерживая друг друга под локоть — теплые, нежные, спокойные, и я спрашиваю: — Почему ты передумал? — Знаешь, сестра Мэри сказал мне одну вещь, — что ты вернулся тогда в приют из-за меня, что ты не думал о себе, что ты не боялся умереть от голода, скитаясь в поисках неизвестно чего по холодному, незнакомому миру. Ты просто не захотел оставаться без меня. А это означало, что я тебе нужен. И вчера ты это подтвердил. — Ты противоречишь сам себе: если я вернулся потому, что не захотел быть без тебя, — значит, я вернулся ради себя. Разве не так, Эндрю? — Нет, не так, Ленни. Любовь не бывает однонаправленной, ее всегда делят двое, — я ведь тоже любил тебя, и хотел, чтобы ты вернулся к сестре Мэри. Значит, ты вернулся потому, что я этого хотел, потому, что между нами была связь, — ты не стал разрушать эту связь, не стал разрушать нас с тобой. И потом, в приюте, после побега, ты всячески старался никому не показывать, насколько мы близки, — ты отвлекал внимание от меня, а не от себя, потому что ты знал, что больше всего на свете я страдал от копания посторонних людей в моей душе. Вопросов в духе: «Вы слишком близки с Ленни, почему? Это правда, что вы спите в одной кровати?» — я бы не вынес: я, наверное, повесился бы от стыда и тоски, что какие-то чужие люди выворачивают меня наизнанку, вытаскивая самое сокровенное на свете чувство, — любовь. А случай с Идьярильо, когда ты защитил меня, а я растерялся и вел себя, как психованный кретин, еще раз подчеркнул, что мое спокойствие и мо безопасность намного важнее тебе, чем ты хочешь показать. Я не еду в Гондурас, потому что ты прав: дом — там, а сердце — здесь, и я не хочу разрываться. Мне надоело все время выбирать, — я просто останусь с тобой, а ты делай, что хочешь, с Церковью, Ватиканом и кардиналами. Он улыбается, мой Эндрю, я обнимаю его и чувствую, как его сердце трепещет, словно воробушек в кулаке, которого я однажды поймал в приюте. А потом раздается выстрел — вкрадчивый, тихий, будто стреляли дрожавшей, неуверенной рукой, — но меткий. Эндрю сгибается в моих объятиях и медленно валится на землю, сползая с моих рук, его сердце бьется часто-часто, крови почти нет, — аккуратная дырочка на сутане. Я наклоняюсь над ним — но понимаю, что уже слишком поздно: он умирает. — Врача! Врача сюда! — кричу я, а сам склоняюсь над Эндрю, всматриваюсь в его постепенно стекленеющие темные глаза-сливы, прижимаюсь лбом к его губам. Он что-то хрипит, я наклоняюсь ближе: — Ленни… Ленни… прощай… Мы свидимся там, потом… Прощай… Я люблю тебя… Сердце Дюсолье забивается в агонии, как умирающая птица бьется в силках, — а потом его глаза стекленеют окончательно, голова запрокидывается, и он умирает. Подбежавшие монахини и доктор оттесняют меня от тела. Они что-то делают, но я уже не вижу, что. В моей голове бьется одно простое воспоминание — о воробушке в моем кулаке, которого я отбил у кошки в приюте. Он звонко чирикал, его сердце билось так же, как у Эндрю, он дрожал, трепыхался, — а потом завалился на бок, его глазки-бусинки подернулись пленкой, из клюва стекла маленькая струйка крови. Он умер на моей ладони, — так же, как Эндрю сейчас умер на моих руках. — Он мертв, Ваше Святейшество, — говорит доктор. — Что произошло? — В него стреляли со спины, — со странным, для меня самого непонятным спокойствием произношу я, — кто именно — я не знаю. А теперь извините, мне нужно вызвать сюда комиссара полицейского управления, дабы начать расследование. Пожалуйста, займитесь телом. Подошедшая сестра Мэри уводит меня в мои покои, я иду за ней как на автомате. В моей голове бьется лишь одна мысль: я не успел. Не успел. Он умер, как тот воробей у меня на ладони. И навеки теперь в моей душе застыло ощущение трепыхающегося сердечка у меня на ладони, — сердца моего Эндрю, как воробушек в кулаке… Еще за секунду до выстрела я знал, что выстрел случится — знал, и всё, просто знал. Я мог оттолкнуть Дрю — но я этого не сделал. Получается, я предал его, получается, что убийца — я, хоть стрелял и не я. Вот оно, мое проклятие, — сердце мертвой птицы в кулаке, еще живое, еще теплое. Мне не избавиться от этого ощущения. Никогда.