Воробушек в кулаке

Похороны были тихими и какими-то подавленными, хотя не подавленных похорон, пожалуй, не существует, — может, за исключением Индии. Подавленность была объяснима тем фактом, что в момент выстрела рядом с кардиналом Дюсолье находился лишь я, — значит, я был главным подозреваемым. Папа в тюрьме — уж не такой ценой Ватикан намеривался восстанавливать свою популярность в прессе. Сестра Мэри смотрит на меня сухими бесслезными глазами — а потом вдруг заходится в сухом рыдании: — Ленни, мальчик мой, прости меня! Это я во всем виновата! Если бы я ему не написала и не попросила приехать, Эндрю был бы жив! Это я, всё я, я причинила тебе столько боли, — что с фальшивыми родителями, что с приездом и смертью Эндрю!.. — Ты не виновата, — шепчу ей я. — Я был счастлив, пока он был здесь, а в Гондурасе его так же могли убить местные наркобароны. И я знаю, кто стрелял, Ма… — Знаешь?! Ты назовешь его имя в прощальной речи?! — Все будет зависеть от того, жив ли еще этот человек… И доживет ли он до моей речи. Я всё еще спокоен, хотя в момент выстрела мой мир разлетелся на осколки — окончательно и бесповоротно. Я все делаю механически — живу, разговариваю, ем, одеваюсь. Я окончательно перестал спать, и пока еще не чувствую себя утомленным. Но это только пока, я знаю, — потом мой завод кончится, и я упаду. На похоронах я произношу речь, стоя на балконе своего дворца. — Сегодня, в этот печальный день, мы хороним Эндрю Дюсолье — кардинала Ватикана и бывшего епископа Гондураса. Как вы все знаете, несколько месяцев назад он приехал в Рим, чтобы занять должность префекта конгрегации. Он был прекрасным деловым помощником и моим верным другом. В его лице Церковь потеряла одного из самых ярких и преданных своих служителей, место которого еще долго будет пустовать. К сожалению, кардинал Дюсолье умер не своей смертью — его застрелили из винтовки, причем со спины, не в лицо. Ноя знаю имя виновного, и я его назову. Его Высокопреосвященство кардинал Калтаниссетта, — он стрелял. Скорбящие, до этого времени тихо сморкавшиеся в платки и копающиеся в телефонах, удивленно и испуганно замолкают, а к Папе медленно, но уверенно подходит Войелло. — Святой Отец, — шепчет госсекретарь, — Вы с ума сошли! Вы хоть понимаете, что Вы несете? Калтаниссетта восемьдесят семь лет, и сейчас он, как Вам известно, при смерти, — два дня назад его разбил паралич. Вы обвиняете несчастного умирающего старика, а на такое не решался даже Ваш тезка — антипапа Пий XIII. И не на похоронах же заниматься расследованиями, Ваше святейшество: мы все скорбим, это, по меньшей мере, неуместно. Вкрадчивый шепот, за которым прячется страх, — как мне это знакомо. Так же шептал архиепископ Кёртвелл, сидя в моем кабинете, когда он рассказывал историю своего превращения в педофила, — историю, начавшуюся в детстве, грустную, тяжелую, даже правдивую, — но не облегчающую его вины. Он пытался меня разжалобить, давил на известные механизмы, на которые давят, например, фальшивые нищие или цыганские сироты-бродяги, на деле оказывающиеся ворами и убийцами. А механизм один — наша инстинктивная, иррациональная любовь к чужому лицедейству, когда перед нами разыгрывают бедного, обиженного, убогого, изгоя, — и нам нравится смотреть на это, ведь мы любим, когда унижен другой, а не мы, когда изгоем является посторонний человек, а не мы, великие и прекрасные… Кёртвелла его маска изнасилованного в детстве сиротки не спасла, — он поехал на Аляску, в чудесный штат с населением в восемь тысяч человек. А вот с кардиналом Анджело всё несколько сложнее: сослать его на Аляску я нее могу, — нет формальных поводов, но заткнуть его я обязан, — у меня никогда не бывает голословных утверждений. — Господин госсекретарь, — самым ледяным голосом отвечаю я, — позвольте мне продолжить. Уверяю вас, у меня есть доказательства, и они более чем веские. Войелло покрывается красными пятнами, но быстро овладевает собой. — Как скажете, Святой Отец. Как скажете, — отрезает он и идет на свое место. — Итак, собравшиеся здесь, сейчас я предоставлю вам доказательства того, что кардинал Калтаниссетта, в данный момент находящийся при смерти, совершил тяжкое преступление, — убил человека. Господин церемонимейстер, дайте мне, пожалуйста, квадратную черную сумку. Бернардо подает мне сумку, лежащую на стуле рядом с ним, я достаю оттуда ноутбук, подключаю его к проектору за шторой, затем приказываю спустить с нескольких балконов красные накидки, — и на них появляются мрачные кадры: труп Эндрю около кустов в папском саду, затем — кардинал Калтаниссетта и его помощник с подзорной трубой, потом — Калтаниссетта, целящийся из винтовки, а на последнем снимке — он же после выстрела: серый, с бессильно опущенными руками, словно этот выстрел отнял у него все силы, — но глаза Калтаниссетты еще горят сухим, злобным огнем умирающего старика, который до последнего отказывает Смерти в ее священном праве и ненавидит всех еще живых, еще не погребенных… Собравшиеся внизу взирали на это жуткое слайд-шоу с немым ужасом и тоской, потом отмерли и стали плакать, охать и перешептываться: «Господи, помилуй нас, грешных! Что это?! Откуда это?! Наш Папа следит за нами через камеры в домах?! Это монтаж?! Что вообще происходит?!». Я же слишком устал даже для того, чтобы очередным саркастическим выпадом прекратить весь этот бред, — овцы есть овцы, а быть их пастырем я не хочу, хоть и обязан по сану. Когда-то я хотел быть их Учителем, — а теперь я хочу лишь уйти с этого балкона в темный дикий лес и никогда не вспоминать о том, что Дюсолье больше нет. — Это не монтаж, братья и сестры, — сказал я в микрофон, — это реальные фотографии. Они были сделаны одним чудесным юношей, имени которого я не могу вам открыть, — он пожелал сохранить инкогнито. Но офицер полиции, которому я принес снимки, подтвердил их подлинность, а помощник Калтаниссетты во всем сознался, — потому, что Калтаниссетта сразу после убийства кардинала Дюсолье свалился на землю, пораженный параличом, и врачи диагностировали, что он проживет от силы пару недель, не больше, — так что скрывать правду не имело для него смысла. И паралич — следствие непривычной для дряхлого тела нагрузки, а не меч Божий с небес, — так что оставьте ваши версии о Божественной каре и воздаянии за кровь ближнего своего… Я не показал им еще и другие фотографии: на них Калтаниссетта в юности, когда ему было шестнадцать, получил звание чемпионом Рима по стрельбе, а в более зрелом возрасте слыл отличным охотником и метким стрелком дичи — на одной из фотографий кардинал стреляет в стайку мелких птиц, похожих на еле заметные точки в облаках. Снимки из личного архива Калтаниссетты мне принес Бернардо Гутиеррез, сделав дубликат ключа от стола кардинала. Мальчиком же был юный любовник Гутиерреза Фредди Блейкстоун — начинающий теннисист, который помог нам с Бернардо в деле архиепископа Кёртвелла и который тайком пробрался в Ватикан к Бернардо. В день смерти Эндрю Фредди снимал в саду причудливую форму подстриженных кустов, когда внезапно услышал шепот: — Тихо, они там, Святой отец и его дружок из Гондураса! Спрячь свою трубу, дальше я сам! Фредди, чуть приподнявшись из-за кустов, увидел двух не знакомых ему кардиналов, у одного из которых была винтовка. Парень справедливо решил, что, коли живым ему отсюда не уйти, если его обнаружат, — то нужно хотя бы собрать улики на случай внезапной гибели будущей итальянской легенды тенниса во цвете лет. Он заснял практически всё, а потом, воспользовавшись тем, что Калтаниссетту хватил удар, сбежал. Позже Блейкстоун переговорил с Бернардо — и тот отправился ко мне с уликами. Улики я сбросил на флешку и устроил театрализованное обличение, — не столько из любви к лицедейству, сколько с целью прекращения лишних слухов и установления истины. Я знал, что на массы подействует именно такое доказательство — некое подобие телевизора на папском балконе, желтая пресса от Святого Престола. Но я не стал посвящать пришедших на похороны кардинала Дюсолье во все эти подробности, — они должны знать только факты, а дело целиком видеть им ни к чему. Теперь мне нужно было закончить речь и уйти, наконец-то, с этого чертового балкона, уйти в себя. — Братья и сестры, скорбящие по одному из прекраснейших друзей Церкви, вы получили доказательства. Вы знаете, что кардинал Калтаниссетта при смерти, — относитесь к этому факту как хотите, я просто его констатирую. Когда-нибудь я умру — неважно, от старости, болезни или случайной пули, — и приму вас всех в Царстве Божьем. Но пока я еще здесь, с вами, вы здесь, со мной, мы слышим друг друга и даже временами понимаем. И знаете, что? В такие минуты — когда, возлюбленный слышит свою любимую, когда сын слышит отца и мать, когда друг слышит своего друга, когда Пастырь понимает свою Паству, — Господь и улыбается, как отвечала блаженная Хуана детишкам в письмах. С этими словам я поворачиваюсь и ухожу с балкона. На сегодня лицедейство окончено.