Воробушек в кулаке

— Твоя речь была великолепной, Ленни, — спустя неделю после похорон мы с сестрой Мэри сидим в ее комнате и пьем чай, задумчиво затягиваясь моими сигаретами. — И даже то, что ты шокировал всех тем, что назвал убийцу Дюсолье, ее не испортило. Только вот верующие любят, чтобы сними помягче да понежнее беседовали в церкви, чтобы их ласкали, а не нагружали фактами, — а ты рубанул с плеча и в очередной раз их напугал… — Я не жалею об этом, — отрывисто говорю я. Не потому, что злюсь на Ма, — она права, конечно, права, — просто я слышу всё как в тумане. После смерти Эндрю я весь мир воспринимаю будто через стекло, которое никогда не разобьется. Теперь мы окончательно с ним разошлись: я — в одну сторону, мир — в другую. Ма слушает меня, но я больше ничего не добавляю. Тогда она осторожно подходит ко мне и заглядывает в лицо: — Как ты? После гибели твоего лучшего друга и… любовника ты словно в вакууме, — Ленни, нельзя же так… С момента его смерти ты ни разу не плакал, — ты словно каменный. Боль застыла у тебя в душе, и она тебя душит. Ты живешь сейчас на автопилоте, Белардо, — надолго ли тебя хватит? Я смотрю в ее глаза, полные сейчас огромной боли и страха за меня: — Мэри, я не могу плакать. Просто не могу. И не вижу смысла: кому помогут эти слезы? Мне нужно действие, а не водичка из глаз, — а Дрю не вернешь, ты знаешь. Мне нужен Эндрю рядом, живой, здоровый и хоть немного, но счастливый. А этого не будет. И я должен принять это факт, просто обязан, — как глава Церкви, как друг Эндрю, — но не могу. — Послушай, Ленни, может, я не поеду в Африку, замещать сестру Анну, а останусь здесь? Я боюсь за тебя, — мне неизвестна глубина твоей боли, неизвестно то, на что ты решишься, чтобы заглушить ее. Сейчас ты как бездна, в тебе правит пустота. Я понимаю, что ты любил Эндрю, и он любил тебя, что вы были прекрасной парой, скрытой от глаз посторонних, парой, уж точно противоречащей твоим идеям искоренения гомосексуализма среди священников, — но сейчас, на земле, этого не будет: тело Дюсолье в земле. А вот душа его с тобой, — просто ты ее не слышишь, Ленни, ты замкнулся в глухоте своей тоски. Не на земле, пойми, вы были и будете вместе. Не на земле и не в этом мире. Я молчу, — мне нечего возразить, но внутри меня бьется ощущение неправильности слов сестры Мэри. Да. Души не принадлежат земному, да, смерть тела — не показатель гибели связи между людьми, но мне слишком… не так, как надо. Мои ощущения сейчас совпадают с теми, которые возникли у меня в спектакле с «обретением семьи» и во время отповеди Эндрю на папском балконе, когда он сказал, что хочет вернуться в Гондурас. Рухнувший мир, осколки, пустота, — и самое главное, что мне никогда не стать целым. Я не говорю всего этого Мэри, — я молча смотрю на нее пустыми глазами. Она вдруг опять заходится в сухом рыдании, как на похоронах: — Прости меня, мальчик мой! Если бы я не попросила Эндрю приехать, он был бы жив, — и сейчас пустота не грызла бы тебя, не убивала!.. Прости меня, это я виновата! Опять те же самые слова. И мой тот же самый ответ: — Ты не виновата, Ма. Дюсолье могли убить и в Гондурасе, а я был счастлив, когда он приехал — на короткое время, но счастлив. Так что не вини себя. Спасибо тебе и за фальшивых родителей, и за Дрю, — у меня было счастье, пусть и краткое. Я лгу — и себе, и ей, но сейчас мне нужно успокоить Ма. — Поезжай в Африку, займись там Деревнями добра, заботься о детях, делай то, к чему ты всегда стремилась, чем ты по-настоящему хотела заниматься. Я позабочусь о себе сам, — неважно, как, но позабочусь. Помни одно: я знаю, что я делаю, и что бы я ни сделал сейчас — это будет правильно. Для меня. Мэри кивает, все еще рыдая, — но понемногу приходит в себя. — Спасибо тебе, Ленни. Ты идешь по очень странной дороге и за очень странной звездой, — но тем ярче твой путь. Я всегда с тобой. Когда мне уезжать? — Завтра утром. Перед отъездом можешь попрощаться с господином госсекретарем. Ма слегка краснеет, потом кивает: — Я поняла. К утру я буду готова. Она уходит — и я остаюсь один. Вокруг меня тени и пустота. И Эндрю — где-то там, в небе, рядом с невидимой странной звездой. По крайней мере, мне хочется так думать, потому что я не чувствую его рядом, и я не знаю, где он.