Атархис. Прихоть богов

      Покои королевы оставались неизменными, сколько их помнил Латариэль: приёмная комната была просторной и светлой, на стенах висели пейзажи чудесных садов весеннего дворца Цветущего Благополучия. Мэриэль очень любила весенний дворец, название которого говорило само за себя, и часто рисовала именно его, а Фэйлинэль слишком любила Мэриэль, поэтому в итоге королевские покои были увешаны её картинами. Её же портрет возвышался над рабочим столом королевы. Когда Латариэль вошёл, Фэйлинэль сидела за ним с книгой. – Мам? Королева встала со своего места и развернулась — на её лице не отражалось ничего, кроме привычной невозмутимости. Латариэль попытался найти признаки зарождающегося безумия, о которых говорила Исинор, но не видел в матери ничего необычного. Он не видел сквозь её маску или бабушка ошибалась? – Здравствуй, Латариэль, – даже в её голосе не было ожидаемого гнева. – Хорошо погулял? – Прости, не нужно было мне уходить. – Не нужно было, – согласилась Фэйлинэль. – Но могу представить, что ты чувствовал в тот момент. Латариэль не смог скрыть удивления: – Ты не злишься? – На твой глупый побег? Уже нет. А вот то, что ты сделал со своими волосами, меня расстраивает, – Фэйлинэль подошла и коснулась неровных прядей сына. Выражение её лица впервые стало немного более живым, отразив испытываемое негодование. – Надо будет привести их в порядок как можно скорее, – она взглянула за спину Латариэля. – Здравствуй, Приам. Всё обошлось без происшествий? Телохранитель молчал чуть больше положенного, и Латариэль пришёл ему на помощь, понимая, как неоднозначно прозвучал этот вопрос в свете их отношений: – Разве бабушка тебе не писала? – Она была очень скупа на объяснения, но намекнула, что нам есть, о чём поговорить. Что произошло? Латариэль поймал взгляд Приама и решил, что разумнее будет начать с политических тем. Он максимально подробно, но без шокирующих деталей рассказал Фэйлинэль, что произошло: от нападения дроу-наёмников в землях Мирамара до недолгого путешествия в Акрамар. Про дальнейший путь Латариэль предпочел умолчать. — Считаешь, можно верить дроу, который заявляет, что при нашем дворе предатель? Он запросто мог солгать тебе. Латариэль с уверенностью покачал головой: — Зачем, если был уверен, что мне осталось жить всего ничего? — Чтобы сломать тебя, унизить. Тёмные всегда рады возможности окунуть нас в грязь. — Нет, просто поверь мне. Я был там, я слышал, как он это говорил. Королева прошла к большому панорамному окну и устремила задумчивый взгляд вдаль. Там, за стеклом, раскинулся прекрасный сад главного дворца, окружающий блистающее на солнце озеро. — Ладно, я допускаю мысль, что у дроу есть шпионы во дворце, и займусь этим вопросом. Это большее, что мы можем сделать. — Не большее. Нам нужно перестраивать само государственное устройство, — возразил Латариэль. — Потому что нравится тебе это или нет, но дроу правы. Даже они понимают, что весь Мирамар устарел, не выполняет возложенных на него функций. И дроу пользуются нашей слабостью. Ты и сама так думаешь, согласись, нам нужны реформы. Фэйлинэль вздохнула: — Латариэль, ты юн и многого пока не понимаешь... Латариэль остановил мать решительным жестом: — Не надо цитировать мне министров из Совета. Не надо прикрывать своё нежелание действовать моей юностью. Я говорил с бабушкой: она меня поддержала. — Ах, вот откуда ноги растут... Разве она не собиралась навсегда уйти из политики? Помнится, Сильверил умолял её остаться, но она бросила нас в самый тяжёлый период. А теперь она хочет вернуться твоими руками? Латариэль сжал зубы. Он хотел, чтобы мать заметила, как он вырос и гордилась им, но когда Фэйлинэль в упор не видела реального положения дел, оставаться взвешенным и спокойным было невозможно. Все несправедливости, что он видел во время своего путешествия, поднимались в нём разрушительной волной. И всё же он помнил слова Исинор: мать на грани, её нужно беречь. Пока что помнил. Латариэль медленно вздохнул: — Дядя тут совсем не при чём. Речь идёт о Мирамаре. О нашем доме и всех его жителях. И о нашей семье в частности. Тебе самой не надоело сидеть в золотой клетке? По-твоему, нормально, что мне пришлось умереть и сбежать, чтобы увидеть мир? Почему мы никогда не выходим? Чего мы боимся? Что подданные поймут, что мы вовсе никакие не божественные? Такие же эльфы, разве что кичащиеся чистотой крови. Да кому нужна эта чистокровность? Даже новые виды растений отвергают её, а тебе напомнить, кто богиня Природы и Жизни? Не видишь в этом скрытого посыла? Тогда давай пойдём по фактам. Тебе должны были доложить, что в день Затмения я принял на себя командование в одной из деревень. — Так и есть, — ровно кивнула Фэйлинэль, точно они вели светскую беседу, а не обсуждали будущее целой страны. — Это было благородно с твоей... — Благородно? — с горькой насмешкой переспросил Латариэль. — Я был вынужден командовать горсткой воинов, потому что местный офицер показал полную некомпетентность. Он вообще не понимал, что ему делать со своими обязанностями, зато некоторая близость к королевской семье была налицо. Он потерял драгоценное время, из-за которого не все успели скрыться. Там был ребёнок, подросток, как Иллитран, и его кровь навсегда на моих руках, — слёзы выступили на глазах Латариэля, но он продолжал говорить, выливая в словах всю накопившуюся боль. — Ты думаешь, вина за ошибку на том офицере? Нет, мам, она на нас: на тебе и на мне. За каждое неверное назначение, за каждый элемент государственной системы, служащий во вред Мирамару. Хочешь еще фактов? — Риэль... — голос Фэйлинэль звучал мягко и печально, но Латариэль уже не мог остановиться. Мысли, что без конца крутились в его голове последние дни, наконец достигли того слушателя, в чьих силах было всё изменить. — Меня убили в моей же комнате. Возможно, это был кто-то близкий, возможно, — нет. Но смысл один: жажда перемен пробралась так далеко, что убить принца для них не проблема. Спрятаться за высокими стенами уже не выход. Ты можешь этого не признавать, но мы больше не неприкосновенные. Сторонников переворота уже столько, что они прикрывают деятельность друг друга. Трон может рухнуть в любой момент, пока мы с тобой стоим и спорим об очевидных вещах. А как тебе тот факт, что я первый член королевской семьи, на которого было совершено покушение? За тысячи лет. Это тебе ни о чём не говорит? Пора менять строй, пока этот самый строй не вычеркнул нас из истории. Латариэль наконец замолчал и в ожидании ответа вцепился в мать взглядом. Он был напряжён, как тетива, готовая вот-вот выстрелить. Фэйлинэль тоже выглядела хмурой, хотя её будто восковое лицо не отражало ничего конкретного. — Хорошо, будь по-твоему, я готова обсудить некоторые изменения, — с тяжким вздохом сдалась она. — Нужно составить список задач первостепенной важности, которые мы представим на рассмотрение Совету. Отдохни с дороги, обязательно приведи себя в порядок — твои волосы — это нечто кошмарное — и встретимся в зале планирования на третьем этаже за пару часов до ужина. И, Приам, можешь не сопровождать каждый его шаг, если он со мной. Латариэль и Приам напряженно переглянулись. Вот и настал удобный момент для того, чтобы поднять вторую важную тему. Принц вздохнул, подготавливаясь к неизбежному: — Почему? Не хочешь, чтобы князь Приа Атеа знал о наших планах? В наступившей тишине можно было услышать пение птиц за окном. — Ты сказал ему? — глаза Фэйлинэль засветились неприязнью. — Он сам догадался, — невозмутимо ответил Приам, но Латариэль видел, что ему неприятен этот разговор. — Это было единственное важное условие, о котором я просила, — жёсткий голос Фэйлинэль заставил даже Латариэля чувствовать себя не в своей тарелке. — В таком случае, боюсь, наш контракт расторгнут. Мы больше не нуждаемся в твоих услугах, и я прошу тебя немедленно покинуть дворец. — Приам остаётся, — идеально скопировав тон матери, ответил Латариэль. — Что ты хочешь этим сказать? — Только то, что он остаётся. Если не в качестве телохранителя, то как мой гость. И Партнёр Вечного Союза, — Латариэль сказал это так, словно они говорили о погоде, в то время как для него самого это звучало как приговор. Ожидание ответа матери казалось вечностью. Он будто в замедленном действии видел, как бледнеет лицо матери, а в глазах проскальзывает нечто неясное. Фэйлинэль словно бы даже перестала дышать на тот миг, в который пыталась осознать услышанное. Приам, прежде державшийся позади, встал рядом, едва касаясь Латариэля плечом, и это прикосновение придало принцу уверенности. Он не был ребенком, сообщающим матери о проступке. Он был влюблён и собирался бороться за свою любовь. И королева была только первым, хоть и не самым простым, испытанием. — О чём ты думал, когда решил, что это хорошая идея? Латариэль впервые слышал, чтобы твердый голос матери дрожал от сдерживаемого гнева. Он не успел ничего ответить — Фэйлинэль продолжила: — Ты понимаешь, чем это грозит? — она приблизилась вплотную и выглядела грозной даже несмотря на более низкий рост. — Что взбрело тебе в голову, если ты решил, что хорошо будет завязать вечные отношения с вампиром? Ты не отдаешь себе отчет, что привязал себя к нему в одностороннем порядке. — Я знаю... — попытался вставить хоть слово Латариэль, но королева не намерена была выслушивать оправдания. — А если через сотню-другую лет ты ему надоешь? Смертные непостоянны. Вампиры — вдвойне. — Это только наше дело, — твердо возразил ей Приам. Латариэль с удивлением взглянул на него: не похоже, чтобы его хоть сколько-нибудь пугал гнев королевы, в то время как сам принц на каком-то интуитивном уровне напрягался, слыша эмоциональный тон матери. — Ваше дело? — переспросила Фэйлинэль и в следующий миг сорвалась на повышенные тона. — Жизнь моего сына — это моё дело! Как ты думаешь, Приам, что будет с ним, когда срок твоей жизни подойдет к концу? Он последует за тобой! А что будет, если другие члены семьи не стерпят оскорбления? Ты, — она обратилась уже к Латариэлю, — только что дал повод для переворота тем, кому он был так необходим. Так что вы оба будете молчать и делать вид, что ничего не произошло, если не хотите разрушить Мирамар! Латариэль вздрогнул. Он всегда знал, что их с Приамом отношениям будет сложно, но никогда не рассматривал их в контексте повода для переворота. Желудок словно превратился в тяжелый ком, тянущий его ко дну. — Ты знаешь, что мы не сможем долго скрывать наши отношения, — тихо ответил Латариэль. — Присутствие князя при дворе и рядом со мной рано или поздно вызовет вопросы. Кроме того, мы, кажется, собирались сами вводить нужные реформы. До тех пор мы можем скрываться, — он вопросительно посмотрел на Приама, ожидая его согласия, и тот кивнул. — Но после того как ситуация в Мирамаре стабилизируется, я не буду ничего скрывать. Лучше мы сами официально представим наши отношения в лучшем свете, чем все узнают о них из-за слухов и сплетен. — Официально? — в глазах Фэйлинэль был уже не гнев — страх. — Ты хоть представляешь, какой позор навлечёшь на себя? А на Амариллис? Ты не расторгнешь помолвку. Не посмеешь. Латариэль снова начал злиться. Почему-то всё, что касалось невесты, выводило его из себя. — Я в любом случае не собирался на ней жениться. Сложно представить кого-то, кого я меньше хочу видеть рядом с собой. — Вашей помолвке не одна сотня лет. Есть уговор. Ты женишься на ней, иначе я прикажу стражникам вышвырнуть Приама за стены дворца немедленно! — Уговор, значит? — Латариэль мгновенно взбесился, стоило Фэйлинэль переступить невидимую грань. Королева действительно могла приказать не пускать Приама во дворец, вот только тогда Латариэль здесь камня на камне не оставит. — Как интересно! Когда точно такой же уговор связывал тебя и дядю, ты нарушила его ради Мэриэль. Или такое право есть исключительно у тебя? Фэйлинэль вздрогнула и отступила. — Это была ошибка. — Ты смеешь говорить, что она была ошибкой? Да ты сожалела хотя бы единый день в своей жизни, что выбрала её? — Нет, — выдохнула королева. Латариэль окинул её комнату взглядом: — Тут всё пропитано Мэриэль даже через сотню лет после её смерти: портрет на стене, любимые цветы, её картины, её ноты на том же месте, где она их оставила. И ты говоришь мне, что выбрать её было ошибкой? Прожить несколько сотен лет, полных любви и счастья, было ошибкой? — Нет, — едва слышно повторила Фэйлинэль. — Тогда почему ты собираешься лишить меня того же? Королева ничего не ответила. Её бледные губы дрогнули, и она вдруг разрыдалась. Слёзы потоком катились из глаз, пока она задыхалась не в силах сделать вдох. Грозная фигура матери в этот момент казалась такой уязвимой, точно любое прикосновение могло разрушить её. Не было суровой безэмоциональной королевы. Была сжавшаяся ранимая женщина, жизнь которой потеряла смысл вместе со смертью жены. И была неутихающая боль, которая не становилась с годами слабее. С ней можно было научиться жить, но нельзя было перестать её чувствовать. Мэриэль была для неё всем. — Мам, — с раскаянием прошептал Латариэль и неловко обнял Фэйлинэль, прижимая к себе дрожащее тело. Надо же, какой хрупкой и маленькой она была. — Прости, я не должен был так говорить. Королева тихо, неровно всхлипывала на его плече. У Латариэля и самого глаза были на мокром месте: смерть Мэриэль была ударом и для него. Для всего двора. Не было никого, кто мог бы устоять перед её кротким очарованием. — Мне тоже её не хватает, — с пониманием добавил он, поглаживая мать по спине. Потребовалось немало времени, чтобы Фэйлинэль пришла в относительный порядок. Возможно, бабушка была права насчёт того, что королева близка к безумию: никто не мог лишиться Партнера Вечного Союза и при этом остаться в добром здравии. И сегодня Латариэль своими же руками подтолкнул её ещё на шаг к бездне. Видеть мать в слезах было дико. Он не помнил, чтобы когда-то наблюдал её плачущей. Даже в день, когда стало известно о смерти Мэриэль. Фэйлинэль тогда на долгое время изолировали от общества, и все её душевные терзания остались недоступными чужому взору. И, несмотря на всё это, Латариэлю показалось, что теперь они с матерью сблизились. Когда она смогла говорить и попросила оставить её, принц сомневался, стоит ли бросать её в такой момент, но Фэйлинэль настояла. — Приведи себя в порядок с дороги, я пришлю твоих служанок, уверена, они соскучились, — в голосе королевы больше не было аристократичной холодности, только усталость. — И жду тебя перед ужином на третьем этаже, не забудь. Латариэль кивнул, с тревогой глядя на мать: — Постараюсь побыстрее. Кто-нибудь передаст тебе, если я освобожусь раньше. — Не стоит. Многие захотят поприветствовать тебя лично — дай им эту возможность. Все волновались, хотя ты, конечно, об этом совсем не подумал. Латариэль вздохнул, но спор решил не начинать. Возможно, он заслужил этот укор. Они с Приамом поклонились и пошли к двери, но голос Фэйлинэль настиг их. — Риэль. Тот обернулся. — Будьте внимательны. Вы, вдвоём. Нам очень не нужен сейчас скандал на почве твоего романа. — Я понимаю. Фэйлинэль кивнула, отпуская его, и они с Приамом покинули покои королевы. Латариэль чувствовал себя оглушенным после этих событий. Анвиль пытался расспросить, как всё прошло, но Латариэль был не в том состоянии, чтобы отвечать осмысленно, поэтому просто отмахивался от вопросов. Недолгий путь до покоев принца постоянно прерывался: многочисленные родственники и слуги, попадающиеся на пути, стремились поприветствовать Латариэля. Обменяться парой фраз здесь, сдержанно кивнуть там — до нужного места он добрался уставшим. Разве раньше обмен любезностями забирал столько энергии? Но вот, наконец, дверь закрылась за спиной, и Латариэль оказался в долгожданной тишине. — Рад оказаться дома? — спросил Приам, садясь на жесткий диван. — И да, и нет. Принц прошёл по приёмной комнате, заглянул в спальню — ни пылинки, всё лежит на тех же местах, где он их и оставил. Диадема на туалетном столике привлекла внимание. Скучал ли он по ней? Да, пожалуй. Ответственность, которая ложилась на плечи вместе с титулом, была понятной, привычной. Хорошо было ненадолго сбросить её груз, но теперь пора было возвращаться в строй. Хотя разговор с королевой выбил его из колеи. — Жаль, что тебе пришлось выслушивать всё это от матери, — Латариэль сел рядом с Приамом. — И жаль, что у нас всё так сложно. Вампир улыбнулся, обнажая острые кончики клыков: — Сложно не только у вас. Сомневаюсь, что в Приа Атеа абсолютно все будут согласны с нашими отношениями. Мы, конечно, вольны сами выбирать, с кем нам быть, но обыкновенную зависть и неприязнь никто не отменял. — Не совсем понимаю, о чём ты. — Я остаюсь князем, хоть и не прошёл обряд коронации. Место рядом со мной в нашей стране считается лакомым кусочком — так же, как и здесь. Только выбор там шире. Латариэль понимающе закивал: — Не все будут рады, что место занял я. — Именно. Знаешь, в чём плюс системы Мирамара? Королевская семья для эльфов значит всё, и король — неприкасаемая вершина. То, что это происходит не всегда заслуженно — это уже другой вопрос. А знаешь, что творится в Приа Атеа? У всех равные возможности, и каждый желающий может попытаться выбиться наверх, даже стать князем. Твои соперники — абсолютно все. Моя семья уже долгое время удерживает главенство, но всегда приходится быть начеку, ожидать подвоха. Я решил, что это не для меня и уехал из страны. Пусть моё место займет кто-то, кому это по душе, верно? Но самое ироничное, что в Приа Атеа мой поступок приняли с восторгом, и теперь считают ещё более достойным кандидатом на трон Великого княжества. Латариэль впитывал каждое слово Приама: может быть, теперь, когда между ними больше не было тайн, он станет рассказывать о себе больше? — Власть заслуживает тот, кто меньше всех стремится ей обладать? — удивился принц. — Я думал, так бывает только в романах. — И это говорит мне беглый принц, воскрешённый богами? Латариэль улыбнулся: — Подловил. Стук в дверь прервал их беседу. Дождавшись разрешения, в покои вошли две служанки Латариэля. — Добрый день, Ваше Высочество. — С возвращением, Ваше Высочество. Поздоровались они почти одновременно. — Ее Величество прислала нас, чтобы помочь Вам выглядеть надлежащим образом на сегодняшнем заседании Совета. Позволите? Следующие несколько часов прошли в ванной в плотной компании служанок. Латариэль позволил себе расслабиться и полностью довериться знающим своё дело девушкам. Снова сидеть в натертой до блеска огромной ванне было невероятно. Раньше он не обращал внимания на роскошь, пока не прочувствовал на себе её отсутствие. Глубокий цветочный аромат масел и горячая вода совершенно расслабили Латариэля. Тревога и вина отступили, разум был кристально чист и собран. По положению солнца можно было сказать, что оставалось немного свободного времени, прежде чем нужно было подняться на третий этаж и обсудить с Фэйлинэль предстоящие реформы, и Латариэль хотел собрать в кучу все известные ему факты и обсудить возможные идеи с Приамом. Однако когда он вышел из ванной, готовый действовать, пришлось признать, что не всё может идти по плану. На диване с идеально ровной осанкой сидела Амариллис. Латариэль покосился на стоящего поодаль Приама: уж он-то наверное был глубоко счастлив такому соседству. — Амариллис. – Латариэль! – эльфийка подскочила на ноги и удивлённо распахнула фиолетовые глаза. – Ох, ты обрезал волосы? Снова кому-то не давали покоя его волосы. – Как видишь. – Ну ничего, они отрастут, – Амариллис говорила так, словно короткие волосы — это недостаток, но, несмотря на то что это раздражало, Латариэль решил не развивать тему, чтобы не ссориться из-за мелочей. – Рада, что ты вернулся. Как себя чувствуешь? Она подошла ближе и улыбнулась. – Хорошо, спасибо. Обычная светская беседа. Скучная до безобразия. Как кому-то в голову пришло, что из них получилась бы хорошая пара? Амариллис выглядела прелестно: нежное прекрасное личико, тоненькая фигурка — но Латариэль не мог заставить себя чувствовать по отношению к ней хоть что-то, кроме ненавязчивого желания, чтобы она оставила его в покое. Возможно, так было из-за принуждения, на котором строились их отношения, и, не будь они помолвлены, Амариллис нравилась бы ему гораздо больше. Она будто и сама чувствовала себя не в своей тарелке в покоях Латариэля. Она неловко переступила с ноги на ногу. – Значит, память всё ещё не вернулась? – Нет. А что? Были ли их отношения лучше до того, как Латариэль частично утратил воспоминания? Не потому ли она интересовалась? – Всего лишь переживаю за тебя. Мы все волновались, когда ты пропал. – Пропал? – принц усмехнулся. – Интересная формулировка. – В этом нет ничего смешного. Мы голову себе сломали, пытаясь понять твои мотивы. Так нельзя. Латариэль нахмурился: – Ты пришла, чтобы почитать мне нотации? Амариллис поджала губы: – Кое-что не меняется никогда, да? Хорошо, не буду тебя утомлять. Она прожгла Латариэля гневным взглядом и вышла из комнаты, как и всегда оставляя его в смешанных чувствах: с одной стороны, было жаль, что их отношения не клеились, с другой — совсем скоро она узнает, что помолвка разорвана и будет, вероятно, зла, а с третьей стороны Амариллис ему попросту не нравилась. – Никак не могу понять, она правда за тебя переживает или интересуется чисто из вежливости, – признался Приам, глядя вслед удалившейся принцессе. – Никак не могу понять, любит она меня или ненавидит, – в тон ему ответил Латариэль. – И не знаю, какой из этих вариантов был бы предпочтительнее. Приам приблизился и запустил пальцы в волосы Латариэля: — Снова светлые. — Так лучше? — улыбнулся принц и накрыл его руку своей. — Это вопрос с подвохом или ты просто напрашиваешься на комплимент? — Просто интересуюсь твоим мнением, — Латариэль выскользнул из его рук и подошёл к зеркалу. Ровные благоухающие пряди, светлый наряд. Пожалуй, если Латариэль по чему-то и не скучал, так это по сложным королевским одеждам. Многослойные, хоть и лёгкие ткани вводили его в уныние, и это не говоря уже о длинных и неудобных рукавах. — Уже скучаю по простой одежде, — уныло прокомментировал свой внешний вид Латариэль. Приам подошёл сзади и обнял его. — А мне нравится, — отозвался он шепотом на ухо принцу. — Так и хочется снять. Слой за слоем. Губы Приама коснулись шеи, заставляя отклонить голову, дыхание защекотало кожу. Латариэль с выдохом прикрыл глаза и промурлыкал: — Боюсь, одеться самостоятельно я уже не смогу, так что придётся тебе подождать до вечера. Лёгкий поцелуй в плечо. Ещё один в основание шеи. Стук в дверь. Латариэль отпрянул от Приама, пугаясь и злясь одновременно. У него возникло чувство дежавю: слишком уж это всё напоминало первый день после воскрешения, когда все точно так же решили осчастливить его своим присутствием. — Войдите! Из-за двери донеслись какие-то голоса, после чего в комнату проскользнул Иллитран. — Привет! — жизнерадостная улыбка украшала его хорошенькое лицо, ещё не лишившееся подростковых черт. — Все только и говорят, что ты вернулся. Новость дня! — Рад вас развлечь. Иллитран рассмеялся, а затем присмотрелся внимательнее: — Ты постригся? Латариэль закатил глаза: — Да. Мне уже сказали, что мне не идёт и вообще это была плохая идея, не утруждайся повторением. Латариэль не хотел срываться на брате, который пока что встретил его наиболее радушно, но просто не выдержал бы ещё одного неодобрительного и "очень ценного" мнения. — Вообще-то я хотел сказать, что мне нравится. Но если ты уже сам сделал вывод... — в глазах Иллитрана горели смешинки. Латариэль вздохнул: — Прости. С самого начала все только и делают, что критикуют. — Нет, тебе идёт, правда. Я давно говорил, что нам нужно проявлять больше фантазии при выборе причесок, иначе мы становимся типизированными, а скучнее этого сложно что-то придумать. Тогда Латариэль обратил внимание, что волосы самого Иллитрана были лишь немногим длиннее ушей, и только несколько прядей сзади спускались до спины. — Тебе тоже приходилось это выслушивать? — спросил он, моментально проникаясь сочувствием. — Нет. Никто не заметил, кроме тебя. Но даже ты теперь этого не помнишь. Так ты к нам надолго? — А что, у тебя планы на моё место? — полушутливо спросил Латариэль. Иллитран, конечно, не выглядел тем, кто метит на трон, но убил принца кто-то близкий, и забывать об этом было бы глупо. — Куда там. Сферы влияния распределили без меня. — Что здесь было, когда я ушел? — Хаос, — коротко и серьёзно ответил Иллитран, а затем продолжил в непринужденной манере. — Королева рвала и метала, отец её успокаивал, слуги и стража сходили с ума, аристократия считала, что покушение повторилось, и королева выдумала побег в попытке скрыть твою смерть. Но потом дошли новости, что тебя видели в деревне неподалеку, и всё более-менее стабилизировалось. Хотя многие до сих пор задаются вопросами "зачем?" и "почему?" Сомневаюсь, что кто-то решится спросить напрямую, но у тебя были причины, правда? Вновь всколыхнулось чувство вины. Что, если своим побегом Латариэль приблизил развязку, стал причиной преждевременных волнений? Нужно было брать ситуацию в свои руки как можно быстрее. — Извини, меня ещё ждёт продолжение разговора с матерью... — Тогда удачи! Они с Иллитраном вышли из покоев принца и разошлись в разные стороны. До зала планирования на третьем этаже они с Приамом добирались молча. Было еще рано, и Фэйлинэль пока не появилась. Посреди комнаты стоял большой прямоугольный стол, способный вместить пару десятков человек. Латариэль облокотился на один из окружающих его стульев и задумчиво посмотрел на герб, висящий на стене: золотое дерево с глубокими корнями и солнце над ним на белом фоне щита. Он должен был символизировать избранность богиней, несгибаемость, мудрость, но в свете близящейся опасности выглядел как насмешка. — Ты же не занимаешься самобичеванием? — спросил Приам. Он встал рядом и тоже разглядывал герб. Наверное, Латариэль стал предсказуемым. Он промолчал. — Мы уже обсуждали это, — мягко напомнил Приам и взял его за руку, поднес к губам. — Ты не можешь знать, что случилось бы, останься ты во дворце. — Нужно было придумать что-то получше, чем побег. — Нужно было, — голос Фэйлинэль, раздавшийся в дверях, заставил Латариэля вздрогнуть. — Но сейчас поздно об этом думать, сосредоточься на исправлении последствий. Латариэль внутренне подобрался, не зная, какого настроения ждать от матери. — Для того я и здесь, — он посмотрел на Приама. — Ты не против, если он останется? Фэйлинэль решительным шагом пересекла зал и остановилась около своего стула во главе стола — ровно за её спиной возвышался герб. Она молча переводила взгляд с Латариэля на Приама и обратно, размышляя. — Вам не помешает свежий взгляд, — привёл аргумент в свою пользу Приам. —Ладно, — согласилась королева. — Только при условии, что от тебя будет польза. Латариэль улыбнулся. В нём зародилась надежда, что однажды мать простит его выбор и найдёт с Приамом общий язык. Они сели за стол: Фэйлинэль во главе, остальные — по обе стороны от неё. У них было два часа, чтобы составить предложение для Совета.