Ненависть Тарьей Сандвика Му

Лежит, уставившись не моргающим взглядом в темный потолок. Вокруг такая тишина, что слышно, как где-то на улице шуршат листья на деревьях. В комнате сумрачно, и только полная луна освещает маленький кусочек его кровати. Душно и хочется громко закричать, прерывая эту спокойную безмолвную ночь. — Как ты узнал мой адрес, когда впервые пришел ко мне? — поворачивает голову и утыкается носом в теплую шею. Он почти не видит его, хотя лежит почти вплотную. Окно раскрыто нараспашку, от чего комната буквально переполнена свежим холодным воздухом, но ему, наверное, никогда не было так тепло, как сейчас. Холм наклоняет голову и, приоткрыв рот, слегка проводит языком по своему острому клыку, будто раздумывая над ответом. — Следил за тобой, — улыбается и смотрит ему прямо в глаза. Тарьей недоверчиво хмурит брови. — Серьезно? Смеется. Чувствует, как его тело слегка трясется под ним. Утыкается носом в грудь, вдыхая запах со своей белой футболки, которая теперь, кажется, навсегда пропахнет Хенриком. Закрывает глаза и свободной рукой касается его шеи. — Нет, — притягивает ближе к себе. — Давид сказал мне. — Он бы не дал мой адрес, — Тарьей поднимает голову и недовольно щурит глаза. — Или сказал бы, что ты преследуешь меня. — Я преследую тебя? — закидывает голову назад и заливисто смеется. Еле сдерживает себя, чтобы не провести пальцами по пухлым приоткрытым губам, и вместо этого что-то ворчит и закатывает глаза. Холм перестает смеяться и, резко отстраняясь, встает с кровати. По плечам мгновенно бьет холод и Тарьей ежится, недовольно наблюдая за тем, как он вытаскивает из кармана пачку Malboro, подходит к окну и затягивается белым ядовитым смогом. Луна освещает его худое тело, и он стоит к нему лицом, изредка поднося ко рту горящую сигарету. Только сейчас наконец может разглядеть его полностью и невольно закусывает губу от вчерашних воспоминаний. Утыкается носом в подушку, оставляя наверху лишь половину своего лица. — Ты слишком много куришь. — Ночь без любви опаснее для здоровья, чем пачка сигарет в день, — он выпускает маленькие клубочки дыма и задумчиво смотрит в окно. Тарьей только фыркает и снова закатывает глаза. — Я и не знал, что ты такой романтик. Холм усмехается и переводит на него взгляд. Смущается и сильнее вжимается лицом в кровать. Запах сигаретного дыма приятно дурманит голову. Молчат и пристально разглядывают друг друга. У Холма волосы от долгого лежания, кажется, поднялись наверх еще больше, а та непоседливая одинокая прядь, свисающая на лоб, теперь добавляла какого-то разврата и сексуального подтекста во все его действия. Подносит к губам сигарету, медленно делая глубокий вдох и не отводя игривого взгляда от Тарьей, выдыхает. — Ну, а номер? — почти шепчет он, топя слова в теплой подушке. — Ульрикке с удовольствием его мне дала, — задумчиво переводит взгляд в окно и ловким движением выкидывает выкуренную сигарету. Тарьей удивленно вскидывает брови и смотрит, не мигая, перед собой. В голове почему-то мелькает мысль, что они его предали. Давид направо и налево раздает его домашний адрес, а Ульрикке дает Холму телефон, хотя оба они прекрасно знают, что отношения между ними, мягко сказать, напряженные. Медленно облизывает губы и, снова переводя взгляд на парня, стоящего у окна в его собственной футболке, задает себе вполне логичный вопрос: А какие сейчас у них отношения? Но озвучить его, конечно, не хватает смелости. — Сколько времени? — он снова возвращается в кровать, однако просто ложится рядом, даже не касаясь его. — Где-то пол шестого, — сдерживает себя, чтобы не пододвинутся ближе, — Скоро начнет светать. — Думаю, мне пора. Тарьей недовольно хмурится и, в мыслях дав себе огромную затрещину за свою бесхребетность, пододвигается ближе, снова утыкаясь в его шею. Проводит носом, легонько касаясь нежной кожи. — Что? Почему? — выдыхает горячий воздух ему в ключицы, отмечая, что тот слегка вздрагивает. — У меня работа в семь. — касается пальцами его подбородка, заставляя поднять голову и утонуть в голубом море напротив. Рвано вздыхает и прикрывает глаза. Большой палец ласкает ямочку на подбородке, от чего по телу пробегает маленький тактильный оргазм. Так близко друг к другу, что кажется, будто сейчас все исчезнет. Так хорошо, что хочется разбежаться и выпрыгнуть из окна, вот только не упасть и разбиться на мелкие осколки, как раньше, а взмахнуть невидимыми крыльями и улететь как можно выше к звездам. — Съемки только послезавтра. — Знаю, — отводит взгляд и Тарьей видит, как у него дергается скула от напряжения, — У меня есть еще одна работа в кафе. Секунду думает, а затем что-то бормоча, снова устраивается на его плече. Зачем ему еще одна работа он не знал, да и не считал нужным спрашивать. На языке вертятся совершенно другие вопросы, которые он никак не может из себя выдавить. И пока Холм спокойно лежит рядом, изредка лаская его спину длинными теплыми пальцами, он мучает себя, то открывая, то закрывая рот в немом незаданном вопросе. — Мы… — прикусывает язык, когда в очередной раз не успевает во время закрыть рот. Холм молчит и ждет продолжения вопроса. Чувствует, как дыхание перестает быть ровным, и у него, как и у Тарьей, грудь начинает подниматься и опускаться чуточку быстрее, чем обычно. — Ты… — бормочет что-то несвязное, — Ты бы мог пока не говорить никому об этом? Слова вылетают слишком быстро, и он даже не успевает их толком обдумать. Боится поднять голову и встретиться с осуждающим непонимающим взглядом, устремленным на него. В голове ни одной здравой мысли и хорошего объяснения, почему он не хочет, чтобы кто-то знал о том, что было между ними. Боится осуждения? Боится стать для всех стереотипным геем? Боится, что если кто-то кроме них об этом узнает, ему наконец придется признаться себе в том, что он пиздец, как любит Хенрика Холма? Только сейчас замечает, что пальцы перестали лениво скользить по его спине, и сейчас они лежат в абсолютной тишине, нарушаемой лишь глухими ударами его сердца по ребрам. — Без проблем. Говорит без эмоций, словно все эти секунды не лежал и не думал над этим, а просто ответил то, что первое пришло в голову. Чувствует на душе какую-то смесь разочарования и стыда, но все равно поднимает голову и заставляет себя посмотреть на него. Не улыбается, только внимательно следит за каждым движением Тарьей. Он слегка наклоняет голову и ухмыляется краешком губ. Сердце готово выпрыгнуть из груди, но внешне он не подает никаких признаков, что волнуется. Медленно облизывает губы, следя за реакцией Холма, который тут же переводит на них свой взгляд. Делает маленький вдох, наполняя легкие его запахом, и, скользя рукой по шее, притягивает к себе, накрывая губы поцелуем. Он отвечает и тут же берет инициативу в свои руки, проталкивает свой язык глубже, заставляя рвано выдохнуть и прижаться к нему еще ближе, что физически уже, кажется, было невозможно.

***

И только оставшись наедине с самим собой, начинаешь наконец слышать себя по-настоящему. Втыкает наушники в уши, дабы заглушить слишком громкие мысли. Начинает играть Nancy boy и он закатывает глаза от этой иронии судьбы. Идет по темным улицам Осло, уютно закутавшись в огромную осеннюю куртку и теплый черный шарф. Пахнет мокрым асфальтом, потому что только недавно прошел мелкий бодрящий дождь. Телефон в кармане вибрирует последние десять минут, не переставая, но Тарьей знает, что это всего лишь Давид, который уже лишние полчаса ждет его в баре. Они договорились встретиться в девять, но он почти целый день проспал после бессонной ночи с Холмом, и поэтому теперь чувствовал себя разбитым и жутко усталым. Заходит в «Fuglen» и сразу же направляется в самый угол барной стойки, туда где они обычно всегда сидят с друзьями. — Чувак, тебя вообще учили брать трубку? — Давид вскакивает и, смеясь, тыкает его пальцем в грудь. Он уже немного пьян, и Тарьей недовольно морщится. — Я думал мы не будем много пить. — А я думал, ты мой лучший друг и хочешь поздравить меня, — садится обратно и заказывает у бармена еще один шот. — Я наконец-то завтра трахну Ульрикке, — поясняет он, видя замешательство на лице у парня. Тарьей смеется и тоже просит у бармена выпить. Тот недоверчиво косится на слишком молодого посетителя, но так как Давиду уже было восемнадцать, и он видел его удостоверение, покорно идет за еще одним напитком. — Я думал это никогда не случится, и ты, как Магнус, останешься вечным девственником, — хохочет он и залпом, зажмурившись, выпивает шот. — Чего? Я не девственник! — слишком громко кричит он, от чего некоторые посетители недоуменно оборачиваются на них. — У меня был секс с той красоткой со второго курса. — Мечтай, — ухмыляется Тарьей, чувствуя, как алкоголь ударяет в голову. — Кстати, тебе Андем говорила, что у нас у всех хотят взять интервью какие-то крутые парни из Нью-Йоркского журнала? — Ээ… Нет. — он удивленно вскидывает брови. — Ага, у некоторых уже взяли. У Имы, у Хенрика и у… — запинается и смущенно закатывает глаза. — Кого-то еще. — У Холма? — улыбка мгновенно исчезает с лица, и он даже сам не замечает, как слишком заинтересованно начинает об этом спрашивать. — Да, даже видео выложили. Хочешь глянуть? Тарьей безразлично пожимает плечами, пытаясь скрыть подступивший к горлу ком, хотя на самом деле надеется, что Давид сам захочет ему это показать. Что он и делает, включая десятиминутное видео, где Хенрик сидит за столом в каком-то кафе и улыбается своему собеседнику. Он одет в немного мятую голубую рубашку, волосы все так же стоят торчком, а с лица не сходит довольная ухмылка. — Так, возвращаясь к тому вопросу, который ты задал. Как мы достигли такой химии. — Ты и? — Я и Тарьей. Сердце на секунду замирает, и он не может оторвать взгляд от экрана. Хочет вздохнуть, но вокруг как-будто бы мгновенно исчезает весь воздух. Я и Тарьей. Звучит просто неприлично волнующе и возбуждающе, от чего он даже пропускает первые слова остального диалога. — Впервые, когда мы встретились, после того как меня утвердили на роль, я думаю, между нами образовалась естественная связь. Он сказал мне… — запинается и молчит, продумывая ответ, — Нам было важно чувствовать себя комфортно друг с другом, чтобы делать все те вещи, которые мы делаем сейчас, снимая этот сезон. Нервно сглатывает и дрожащими руками выпивает еще один шот. Нет, дальше он точно не выдержит. — Ээм… Между нами просто что-то щелкнуло, и он почувствовал то же, что и я, — облизывает губы и загадочно ухмыляется своему собеседнику. — Так вот, как это все началось. Секунд десять еще не может оторвать взгляд от потухшего экрана телефона, а затем бегающими глазами, загнанно смотрит на Давида, будто он сейчас признался ему абсолютно во всем. — Не знаю, почему он тебе не нравится, но актер он просто отменный, — смеется Давид, искоса наблюдая за поникшем парнем. — Расписал тут все так, будто бы вы реально втюрились друг в друга с первого взгляда, и это не ты бил ему морду в столовке. — Эмм… — мычит Тарьей, чувствуя, что голос никак не хочет к нему возвращаться, кашляет, — Чего он вообще наговорил? Что за бред? Давид снова смеется и пожимает плечами. Возникает дикое желание убить Хенрика Холма. Не пишет ему и не звонит. Хочет, но сдерживается, потому что, во-первых, пусть сам звонит, а во вторых, единственное, что он сейчас хочет сделать с Холмом, так это послать куда подальше. Поэтому когда он видит горящую надпись на экране «Хенрик Холм прислал вам личное сообщение » скрипя зубами, открывает его. от Хенрика Занят вечером? Увидимся? Сжимает губы и думает слишком долго, чтобы ответить. от Тарьей Да, я занят вечером Молчит, а затем отправляет ему гифку, где какой-то парень хмурит брови, явно чем-то недовольный. от Тарьей Увидимся завтра, Холм Надеюсь ты будешь чувствовать себя комфортно.

***

Джули очень сильно подгоняла всех со съемками. Серии выходили каждую неделю, а снимали они иногда за несколько дней до выхода. Любое непредвиденное обстоятельство: чья-та болезнь, отъезд или даже дождь — могли испортить все в одночасье. Поэтому, когда Тарьей опаздывает на несколько минут на место съемок седьмой серии, девушка выглядит слегка угрожающе. Отчитывает его, намекает на полную безответственность и грозно обещает закрыть сезон, если это еще раз повторится. Но настроение у Тарьей сегодня просто замечательное, и ничто не может ему его испортить. Он проснулся утром без малейшего намека на похмелье и, выйдя на улицу и увидев яркое солнце, подумал о том, что сегодня обязательно должно случится что-то хорошее. На нем — его обычная белая футболка, которая до сих пор пахнет Холмом. Этот факт одновременно дико смущает его, когда он видит как Хенрик без стеснения с тенью улыбки рассматривает ее на нем, и одновременно жутко заводит, заставляя буквально ныть внутри себя от воспоминаний и неосознанных желаний. — Напиши: отдыхаю дома, и все, без смайликов, — вырывает его из размышлений голос Марлона. — Ээ…окей. — печатает смс в телефоне, краем глаза замечая, как Холм смотрит на него с другого конца комнаты. — Отправил. — Он позвонит, — Марлон вскидывает бровь и кивает в знак подтверждения своих слов. Это смешит Тарьей и он еле сдерживается чтобы не засмеяться. Сохранять грустное печальное лицо, когда настроение скачет каждые несколько секунд, совершенно невозможно. Сидят, гипнотизируя телефон глазами, а затем начинают обсуждать какую-то ерунду, в которую он даже не вслушивается. Он думает о том, какая сцена предстоит ему через несколько секунд, и случайно скользит глазами по его лицу. Он расслаблен, стоит, облокотившись на противоположную от него стенку, и лениво водит пальцами по экрану своего телефона. Синяя джинсовка, которая давно уже, кажется, стала частью его, сейчас покрывала его плечи поверх серой толстовки с капюшоном. Тарьей сохранял на лице полное безразличие и грусть, как того и требовала данная сцена, но в душе не мог отделаться от навязчивой мысли, которая пришла к нему, словно гроза в ясный солнечный день, — теперь он может снять эту толстовку, джинсовку и все остальное ненужное барахло в любое время в которое пожелает. Теперь это все принадлежит ему, и он не хочет это никуда отпускать. В дверь звонят и он резко вылетает из своих мыслей. Парни идут строго по тексту, проговаривая его блестяще, он же теперь — путает все слова и вообще отвечает им что-то несвязное. — Это Эвен, — удивленно раскрывает глаза, пытаясь не замечать разгневанное лицо Джули перед собой. Парни взрываются радостным хохотом, заверяя его, что им нужно обязательно встретиться, но он кричит и выпроваживает их, дабы остаться с Эвеном наедине. Подходит к двери и на секунду замирает. Ни он, ни Исак сейчас совершенно не готовы увидеть этого чертовски сексуального парня в своих дверях. Однако и тот и другой, желают этого больше всего на свете. — Хола, — смущенно протягивает он, смотря ему прямо в глаза. Эвен усмехается. — Хола. Несколько секунд смотрят друг на друга, а затем, Тарьей не понимая, где действия Исака, а где его собственные, резко приближается к нему, обхватывая лицо теплыми руками и накрывая губы своими, тянет его в свою квартиру. Он горячий и желанный, и единственное о чем Тарьей думает сейчас, это о том, что одежда — это самое тупое человеческое изобретение, созданное в этом мире. Он забывает о камерах, о людях, обо всем, просто тянет его вглубь комнаты, не в силах оторваться. Хенрик обхватывает его лицо руками и неожиданно их языки сталкиваются во рту в порыве страсти и желания. На сантиметр отстраняются, затуманенными глазами смотря друг на друга, а затем снова сливаются в жарком поцелуе, не различая реальность и вымысел. В животе приятно сжимается узел, а кончики пальцев покалывает от нахлынувшего возбуждения. Слышит свой развратный вздох, когда Холм прижимает его к стенке, полностью отдавая ему контроль над его телом, мыслями и сердцем. Сколько это продолжалось? Он точно не мог сказать. На секунду отрываются друг от друга, буквально раздевая пьяными от возбуждения глазами, и быстро срывают одежду, сейчас ставшую совершенно ненужной. В комнате пугающая тишина. Камера до сих пор снимает их по пояс голые разгоряченные тела, мокрые от возбуждения. Они тяжело дышат и смотрят лишь друг на друга, совершенно забывая моргать. И кажется, что еще никогда между ними не было такого напряжения, как сейчас. И даже когда Джули радостно хлопает в ладоши и восклицает о том, что это было чертовски горячо, разбавляя всеобщее замешательство и недоумение, он все равно никак не может прийти в себя. — Черт, я возбудился, — хохочет Давид, откуда-то издалека, хотя сидит в нескольких шагах от них, — Мне нужно в туалет. Комната наполняется неуверенным смехом, а Тарьей стыдливо пряча глаза, надевает, лежащую на полу обычную белую футболку.

***

Смотрит на него сквозь прозрачное стекло витрины. В голубой рубашке, темно-синем фартуке до щиколоток, лениво протирает столики, улыбаясь посетителям. Они улыбаются ему в ответ, от чего на языке появляется легкий привкус ревности и злости. На улице идет дождь, но он даже не обращает внимание на то, как тяжелые капли ударяют его по бордовой бейсболке и еще сильнее завивают кудрявые волосы. Время близится к полуночи, и он знает, что скоро Холм должен закончить работу. На лице ясно читается недовольство, а в голове мысли только о том, что именно в этом кафе он так бессовестно и нагло смеялся над его чувствами, отвечая на вопросы журналиста. Он просидел на разных форумах SКАМа почти полдня, со злостью читая комментарии в духе «Я так и знала, что между ними что-то есть!» «Тарик — навсегда!». Это так сильно взбесило его, что он, схватив самую легкую куртку, выбежал из дома и отправился к Холму на работу. Что он хотел? Хотел ли он снова ударить его? Нет. Хотел ли высказать ему все, что висело огромным камнем на душе? Возможно. Мечтал ли жестко трахнуть Холма, за все его слишком пошлые и палевные намеки? Определенно, да. Он уже не чувствует пальцев ног и поэтому, озираясь по сторонам, медленно заходит внутрь. В нос ударяет запах свежего кофе и клубничных пончиков, а по телу растекается долгожданное тепло от обогревателей. Садится в самый угол, чтобы тихонько подождать пока Холм закончит работу, и затем незаметно уйти вместе. Однако стоит ему только опуститься на мягкий красный диван у окна, как он тут же чувствует на себе чей-то взгляд и, обернувшись, тихо ойкает, когда видит Холма. — Что ты тут делаешь? — медленно протягивает он, подходя к нему и одной рукой облокачиваясь на стол, смотрит в глаза. Вскидывает бровь и старается выглядеть максимально удивленно, но, конечно же, тут же выдает себя хриплым дрожащим голосом. — Ты здесь работаешь? Он краем губ ухмыляется и медленно облизывает губы, дразня. — Готовы сделать заказ? — выпрямляется и подносит черную ручку к губам, ожидая. — Эмм…да, — кидает ему ответную наглую усмешку, — Мне пожалуйста одного Хенрика Холма с собой. Он вскидывает брови и пытается сдержать улыбку. В голубых глазах загорается недобрый огонек, и Тарьей не может позволить себе такой роскоши, как отвести взгляд. — Пошли, — неожиданно кидает ему и, все еще ухмыляясь, уходит в открытую дверь на которой неприветливо красуется надпись «Посторонним вход воспрещен!» Пару секунд медлит, а затем, в замешательстве озираясь по почти пустому кафе, медленно, словно нашкодивший преступник, заходит внутрь. Это раздевалка для сотрудников, в которой сейчас пустуют почти все шкафчики. Только в самом последнем одиноко лежат знакомая клетчатая рубашка и аккуратно сложенные коричневые джинсы. Холм стоит, прислонившись к стенке и засунув руки в карманы, игриво поглядывает на него из-под опущенных ресниц. — Ты что удумал? — Тарьей хмурит брови и складывает руки на груди. — Чего ты такой злой в последнее время? Может быть тебе нужно выпустить пар? Снова чувствует, как кровь закипает в районе висков. Сжимает пальцами свои плечи, впиваясь отросшими ногтями в кожу. На лице застывает гримаса злости и отвращения. Еще смеет спрашивать, что с ним такое. — Ты ахуел что ли? — взрывается, как часовая бомба, за секунду, — Что, блять, между нами щелкнуло в первую встречу? — резко подходит к Холму и хватает его за грудки, — Мы вроде бы договорились не говорить об этом, — голос на последнем слове срывается и он яростно рычит от досады. Он широко раскрывает глаза, удивленный неожиданной сменой обстановки между ними. Тарьей слышит, как сильно теперь его сердце стучит по ребрам, и это заводит его мгновенно. Он стоит растерянный и загнанный в угол, и Сандвик ни за что в жизни не упустит этот момент. — Думаешь, я буду бегать теперь за тобой, как сучка? — шепчет он, приближаясь все ближе к его лицу, — Ты понимаешь, что буквально сдал нас всему миру за десять минут? Наконец приходит в себя и снова надевает на лицо надменный высокомерный вид. — А в чем собственно дело? — протягивает он, а затем неожиданно вздрагивает всем телом, когда Тарьей резким движением грубо сжимает его подбородок пальцами. Пристально смотрит в глаза и пытается прожечь взглядом насквозь. Контролирует каждое его движение, и, из-за осознания этого, в штанах становится жутко тесно. Оба тяжело дышат, и Тарьей, не сдерживаясь, резко разворачивает его к себе спиной и грубо надавив на спину, рыча, нагибает вниз. — Сука. Слышит нервный смешок, что еще только больше раззадоривает его. Буквально срывает с него фартук, кидая в другой конец комнаты, и дрожащими пальцами расстегивает ремень и джинсы на себе. Ему плевать, что сейчас они находятся на его работе, плевать, что дверь не закрыта на ключ, плевать, что кто-то может их услышать. В висках пульсирует, а с языка срываются одни ругательства. Не замечает, как Холм сам стягивает с себя джинсы и, похотливо облокотившись руками о стену, облизывает губы в предвкушении. С затуманенными от возбуждения глазами облизывает пальцы, а затем вводит в него сначала один, от чего тот недовольно шипит и сжимает кулаки, а затем добавляет второй, растягивая того максимально жестко, срывая всю злость и страх на его упругой заднице. Неожиданно для обоих задевает заветную точку, от чего Холм, хрипло застонав, прогибается в спине, насаживаясь на его пальцы сильнее. Тогда-то он не выдерживает. Хватает его за плечи и без предупреждения входит в него, заполняя все узкое пространство своим набухшим от дикого возбуждения членом. Холм рвано хватает воздух, пытаясь привыкнуть к новым ощущениям, но Тарьей грубо скользит членом по простате, снова заставляя того прикрыть глаза и царапнуть ногтями по стене. Руками пытается ухватится за его спину, но только беспомощно хватает воздух. С каждым разом входит в него резко, грубо, заставляя буквально плыть от дикого возбуждения и скорейшего приближения оргазма. Вечно самодовольный, надменный и уверенный в себе Холм, сейчас выглядит просто до одури сексуально, прикрыв глаза от наслаждения и шепча ему о том, чтобы он не останавливался, он мигом теряет все свои доминантные качества, растворяясь и полностью отдаваясь разозленному, жаждущему Сандвику. Чувствует, как он прогибает спину и слишком громко стонет, тут же заливая теплый кафель раздевалки белой густой жидкостью. Тарьей же от такого зрелища буквально немеет, расфокусированным взглядом пытается вернуть себя хотя бы на секунду в реальность, а затем, не сдерживаясь, взрывается в ответном оргазме прямо в Холма, рвано хватая ртом воздух и чувствуя приближение смерти от удушья. Минуту просто стоят, не смея пошевелиться. А затем Холм медленно разворачивается, как ни в чем не бывало надевает штаны, и победно ухмыляется, как будто это он сейчас поставил раком Тарьей и жестко отымел его. Смотрят друг другу в глаза, скрывая за редким морганием восхищение и обожание. Скользит рукой по его шее и слегка массирует нежную кожу за ухом. — Ваш заказ готов. Один Хенрик Холм, заправленный сладким соусом, с собой. Верно?