Ненависть Тарьей Сандвика Му

Устало прикрывает на секунду глаза. Спать хочется сильнее чем жить, и он, лежа на кровати Исака, всеми усилиями пытается бороться с закрывающими глазами и плывущими мыслями. Из открытого окна доносятся далекие радостные крики детей, а солнце приятно плавит его тело по кровати. Чувствует, что медленно проваливается в сладкий манящий сон, и вот уже ему снится смеющийся Холм, который закидывает назад голову, открывая взору идеальную длинную шею, усыпанную звездопадом маленьких и больших родинок. Хочет провести по ним пальцами, притянуть его к себе и раствориться в бесконечности рядом с ним. Из приятных сновидений его возвращает уже реальный знакомый смех. Ухо обдает горячим воздухом, но он упорно не открывает глаза. Кровать прогибается, и солнце сразу же перестает светить в глаза, встречая на своем пути самую идеальную преграду на свете — Хенрика Холма. Он нависает над ним, зажав своими руками его запястья, и развратно смотрит ему прямо в глаза. — Вставай, соня. Тарьей фыркает и, не особо стараясь, пытается освободиться от крепкой хватки парня. Но тот только еще сильнее прижимает его к себе. — Сейчас кто-нибудь зайдет. Слезь с меня, — бурчит Тарьей, недовольно хмуря брови, пытаясь отогнать от себя последние остатки сна. — Мы должны идти, — выдыхает ему прямо в губы и резко целует. Голова начинает кружиться, и он отвечает, хватая его за рукав футболки и притягивая еще ближе к себе. Холм неожиданно проталкивает язык немного глубже, срывая томный вздох с его губ. Гуляет руками по его телу, забираясь под рубашку и заставляя вздрагивать от каждого легкого касания длинных пальцев по бледному холодному телу. Холм вжимает его в кровать, тихо рыча, трется о его возбужденный пах своим не менее твердым бугром. Не будь за стенкой съемочной команды, друзей и знакомых, Тарьей, не медля ни секунды, сорвал бы с него одежду и… — Нет, нет, — слышит, что это шепчет не он, чему очень даже удивляется. Холм отстраняется и, как ни в чем не бывало, слезает с кровати. Он смотрит на него взглядом, затуманенным желанием и возбуждением, пытаясь сфокусироваться и понять, где он сейчас находится и как вообще заново начать дышать. Сглатывает, наблюдая за тем, как он прикрывает глаза и поправляет джинсы, пытаясь скрыть недоразумение. — В чем дело? — голос хриплый и чертовски сексуальный, от чего Холм бросает на него недовольный взгляд и медленно выдыхает, дабы не возбудиться еще больше. — У нас съемки. Резко разворачивается и уходит, оставляя его с огромным стояком и диким желанием догнать и трахнуть его прямо здесь и сейчас. — Мне кажется, что она не может чувствовать то, что чувствую я, — стоит к нему спиной и мешает омлет ложкой. — Понимаешь? — резко разворачивается и несколько секунд просто смотрит на него, не мигая. Тарьей совершенно забывает все, что учил до этого. Глаза застилает лишь недавняя эрекция, и сейчас он отмечает в Холме любые малейшие движения и эмоции, вкладывая во все его действия особый сексуальный смысл, который будоражит его и заставляет еле сдерживать себя в руках. Буквально видит себя со стороны — стоит облокотившись на кухонную тумбу, с поплывшим от возбуждения взглядом, огромными зрачками, приоткрытым ртом и глазами, направленными на предмет своего тайного обожания. Возвращается в реальность лишь, когда Холм многозначительно вскидывает брови, ожидая ответа. — Только ты можешь чувствовать то, что ты чувствуешь, — ему кажется, что он только что сам выдумал эти слова, однако сквозь дурман понимает, что это слова Исака. Холм слишком серьезен. Медленно приближается к нему, прожигая взглядом и не оставляя ни единого шанса на спасение утопающего. Соприкасаются носами, и он, покрываясь мелкой дрожью, облизывает губы. Взгляд никак не хочет фокусироваться, и он только рассеяно скользит глазами по его губам и шее, отмечая огромные фиолетово-алые засосы рядом с россыпью прекрасных родинок. И выглядит это так прекрасно — огромный космос, усыпанный миллионами звезд, в котором он бы сейчас был бы не против захлебнуться и тихо утонуть. — Я не чувствовал себя так, как сейчас, никогда раньше, — его голос хриплый и глубокий, обволакивает как огромная пелена, накрывая с головой и заставляя только рвано выдохнуть, пытаясь унять нахлынувшее возбуждение. Смотрит прямо в глаза. И будто нет рядом никого, и слова эти адресованы не Исаку. Слегка приподнимает голову, задирая курносый нос чуть выше, и с бьющимся сердцем вкладывает в слова слишком явный и открытый смысл. — Я тоже, — замыкает весь диалог пятью буквами, которые у него самого подкашивают ноги. Холм краем губ улыбается, что совершенно не видно на камеру, и медленно, дразня, смазано целует его. Бабочки тут же начинают биться о стенки живота, и он слегка хмурит брови от дикого возбуждения накатившего сейчас с головой. Хочет притянуть к себе еще ближе, полностью раствориться в нем и не отпускать, пока наконец эта одержимость не пройдет. Но только смотрит на него из-под подрагивающих ресниц. Холм ластится к нему, касается своей щекой его, вызывая непроизвольную дрожь по телу. Тарьей смотрит на него снизу вверх слишком возбужденно, выдавая себя с потрохами. — Эта песня? — он слегка отстраняется, от чего Сандвик медленно, но верно приходит в себя. Прибавляет громкость на радиоприемнике и, слегка покачиваясь в такт музыке, игриво смотрит на парня. — Габриэлла?

***

от Давида Чуваак, мы тут с Руменом собираемся выпить у него. Придешь? Идет по темным улицам Осло, втягивая носом свежий холодный воздух. Ноги с огромной скоростью несут его в Paleet, где он договорился с Хенриком сходить на новый фильм ужасов. Тот, смеясь, утверждал, что Тарьей будет визжать, как девчонка, от любых нелепых скриммеров, и ему придется каждый раз обнимать его и успокаивать, на что он хмурился и бормотал, что ни разу в жизни не пугался, искренне надеясь сломать эту систему, и снова оказаться в теплых объятьях Холма. от Тарьей Я слишком устал, полежу дома Повеселитесь там На часах 23:32, и Хенрик встречает его у входа в кинотеатр. Он одет слишком легко для этого времени года: на нем лишь темная футболка и синяя кофта с капюшоном, задранным наверх и прикрывающим непослушные торчащие волосы. А пахнет от него так, что голову сносит с одного вдоха. Улыбается, но не двигается с места, чтобы поприветствовать его, за что Тарьей мысленно благодарит его. — Идем? — вскидывает брови и ухмыляется. Кивает и дрожащими руками протягивает билет контролеру. Ему кажется, что все смотрят на них, и он нервно сглатывает, опуская глаза в пол. Идея сходить на первое свидание с Холмом теперь не казалась такой уж замечательной и волнующей. К счастью в зале кроме них двоих было всего пару человек, которые, сев на первый ряд, иногда радостно смеялись, комментируя действия актеров. Они садятся на последнем ряду слишком близко друг другу, от чего у Тарьей до сих пор перехватывает дыхание. Он нервно ерзает на диванчике и иногда поглядывает на парня, облизывая губы. Свет гасят, и фильм начинается. Он почти не видит его, но отчетливо чувствует руку, которая нежно обнимает его за плечи, заставляя прильнуть к его груди и, закрыв глаза, вдохнуть родной запах с теплой толстовки. Кладет свою руку ему на талию и слегка сжимает, заставляя вздрогнуть. Теряется в ощущениях. Все чувства слишком обострены. Он отключает слух и сильнее вжимается в его теплое тело. Чувствует пальцы на своем подбородке, а затем Холм слегка надавливает и поднимает голову Тарьей к себе. В темноте видит лишь блестящие огоньки его глаз и на ощупь тянется за поцелуем. И если бы кто-то спросил его, какой момент в своей жизни он бы захотел прожить еще раз, он бы, не задумываясь, назвал бы этот, добавив, что был бы не против проживать его всю свою оставшуюся жизнь на повторе. Смотрят фильм слишком поверхностно, постоянно отвлекаясь на мимолетные поцелуи, иногда, тяжело дыша, отстраняясь, восстанавливая дыхание и пульс, а затем снова с новыми силами, с затуманенными юношеской любовью и страстью головами, вновь сливаться воедино. И кажется, что фильм длится слишком мало, что финальные титры настанут слишком скоро, и волшебный незабываемый момент уйдет слишком быстро, оставив после себя лишь горькое послевкусие удовольствия. — Ты знаешь, что фильмы, где главные герои в реальной жизни состоят в отношениях, с вероятностью в 98 процентов получают оскар? — внезапно шепчет он ему на ухо, обжигая нежную кожу горячим дыханием. Вздрагивает и недоверчиво поднимает на него глаза. — Серьезно? Он улыбается. — Да. Они не играют на камеру, а проживают свою собственную жизнь, что делает кадры слишком реалистичными. Все ссылаются на их великолепную актерскую игру, хотя на самом деле никакой игры и вовсе нет. Чувствует, как начинает краснеть и, молча, утыкается ему в шею. На самом деле он до жути боится окончания съемок сезона. Боится посмотреть все сцены с Холмом и увидеть свой возбужденный обдолбанный вид с больших экранов, боится реакции фанатов, которые видят гораздо больше, чем его собственные друзья. Но больше всего боится окончания съемок с Хенриком, боится потерять его, боится, что он ускользнет от него, как только между ними закончится то, что так сблизило их. Он хочет спросить его, играет ли он на камеру, но слова прочно застревают в горле, и он просто молча легонько водит носом по его шее. — Ты чего? — он лениво проводит рукой по коже за его ухом. — Почему ты пришел на кастинг SKAMa? — неожиданно спрашивает он, пытаясь отвлечься от плохих мыслей. Холм несколько секунд смотрит перед собой в экран, а затем утыкается теплым носом в его макушку. Тарьей чувствует, как он улыбается и втягивает запах его шампуня, от чего по телу пробегается легкий электрический заряд. — Из-за тебя. Он удивленно приподнимает бровь и, высвободившись из его объятий, пристально смотрит ему в глаза. — Серьезно? Холм только тихо смеется и, вновь притягивая к себе, несколько раз целует его в щеку. Он шипит, как котенок, но не вырывается, а только наоборот сильнее прижимается к нему. — Боже, какой ты придурок. Выходят из кинотеатра, когда на часах уже давно за полночь. На улице сыро и душно, от чего буквально становиться нечем дышать. Мечтает взять Холма за руку, прильнуть к груди и вот так идти дальше по дороге, но, конечно же, не позволяет себе такой роскоши и только неловко плетется рядом с ним. — Хочешь… — Хенрик делает глубокий вдох, собираясь с мыслями, и украдкой смотрит на него, — Хочешь пойти ко мне? Он удивленно вскидывает одну бровь и нервно ухмыляется, видя замешательство и смущение Холма. Еще ни разу он не был у него дома, ни разу не был настолько близко к нему, чтобы посмотреть на его не заправленную кровать, дурацкие плакаты на стене или кучу разбросанной одежды на полу. Все это казалось таким личным, что от одной мысли, что сейчас он станет еще, пусть даже на капельку, ближе к нему, у него перехватывает дыхание и он, боясь окончательно захлебнуться, рвано вздыхает. — А твои родители? — нервно теребит замочек на своей куртке. Он смеется и резко хватает его за запястье, притягивая к себе. — Мне 21, Тарьей. Я живу один. — Оо... — выдавливает из себя, чувствуя максимальную неловкость за свою несообразительность. — Ну, это хорошо. Он снова смеется, заражая своим смехом Сандвика, и вот они уже вдвоем, игриво пихаясь, бредут по тихому городку, который сейчас, кажется, специально для них молчит и разом гасит все фонари. — Надеюсь ты убрался, — язвит Тарьей, входя в квартиру за Холмом и закрывая за собой дверь. В коридоре темно, и он видит лишь как тот ухмыляется и, раздеваясь, уходит куда-то вглубь, оставляя Тарьей одного. Дрожащими руками снимает куртку, насквозь пропахшую его запахом, скидывает кроссовки и проходит внутрь, сразу попадая в комнату Хенрика. Она освещена всего одной маленькой симпатичной лампой, стоящей на тумбе, возле большой идеально заправленной кровати, от чего в комнате царит приятный романтичный полумрак. На стене нет плакатов, лишь над столом висят маленькие полароидные фотографии, на которых веселый смеющийся Хенрик стоит рядом с симпатичной женщиной блондинкой, чья широкая улыбка и маленькие морщинки вокруг глаз сразу же выдают в ней его мать. Он подходит ближе и засматривается на такие живые прекрасные фотографии, которые вызывают у него странное желание схватить их, спрятать в карман и отныне носить всегда при себе. — Мило, — улыбается и слишком влюбленно смотрит на Холма, который стоит облокотившись на стену и с ухмылкой разглядывает его. Медленно достает из кармана пачку сигарет и, подходя к открытому окну, пальцем манит Тарьей к себе. Тело овевает приятная прохлада, и Хенрик садится на подоконник, вытягивает ноги, а затем притягивает его к себе и сажает между ног, сзади обнимая руками и возбуждающе дыша в шею. — Не против? — спрашивает он у Тарьей, и тот лишь коротко, со вздохом кивает. Зажигает сигарету и тут же подносит ее ко рту, выдыхая белый дурманящий дымок ему прямо в шею, вызывая рой мурашек по всему телу. Он слегка наклоняет голову в другую сторону и прикрывает глаза. Как он раньше жил без него? Вдыхает в себя снова, но на этот раз аккуратно пальцами за подбородок разворачивает голову Тарьей к себе и выдыхает дым в его приоткрытые губы. Он машинально принимает и, кажется, держит его в себе слишком долго, потому что, выдохнув, чувствует сильное головокружение, смешанное с диким желанием закашляться. — Черт, до того как я встретил тебя, я никогда не курил, — хрипло замечает Сандвик, прижимаясь к нему сильнее. — Я тоже. Удивленно смотрит на него через плечо и, не в силах больше сдерживаться, притягивает к себе, грубо целуя, и, заставляя выкинуть сигарету, стягивает с подоконника. Отрывается на секунду, смотрит на его приоткрытые губы, блестящие от возбуждения глаза и просто не может поверить, что все это происходит на самом деле здесь и сейчас. Воспользовавшись его замешательством, Холм резко берет все в свои руки и, ухмыляясь, толкает его на кровать. Закусывает губы, видя, как он развратно встает на локти на кровати и возбужденно выдыхает: — Чего ты ждешь?