Ненависть Тарьей Сандвика Му

День начинался слишком хорошо. Проснувшись в теплой кровати, длинными руками прижимая теплое бледное тело Тарьей к себе, он впервые за всю свою жизнь с удовольствием открывает глаза в такую рань. Он лежит на его плече, с чуть приоткрытым ртом и растрепанными волосами, сопит, изредка подрагивая длинными пушистыми ресницами во сне. От него пахнет ванильным мороженным, смешанным с легким запахом меда. Словно ребенок, он закидывает одну ногу на него и прижимается слишком близко, будто боится свалиться с огромной кровати. Проводит свободной рукой по светлым волосам и легонько касается его мягкой кожи на шее. И сердце неожиданно щемит от переполнивших чувств нежности к этому мальчику. Сколько времени должно пройти, чтобы ты наконец поверил в свое счастье? — Перестань смотреть на меня, когда я сплю, — хрипло бормочет он и, не открывая глаз, недовольно морщит нос. Хенрик улыбается и притягивает его к себе еще ближе. Солнце приятно греет их обнаженные тела, и вставать совершенно не хочется. Невесомо проводит пальцами по гладкой шее, обводя фиолетово-красные отметины, изредка чувствуя, как он пытается сдержать дрожь от его прикосновений. — Чем займемся? — голос грубый, и Тарьей сглатывает, пытаясь прочистить горло. — У меня работа, — отводит взгляд в потолок и краем глаза замечает, как он недовольно причмокивает губами. Не сдерживается и снова смотрит на него. И кажется, что никого прекраснее в этом мире он не видел. Его светлые волосы, украшенные золотистой россыпью кудряшек, лежат на белой подушке, напоминая ему желтые осенние листья, которые одиноко и грустно закрывают собой недавно выпавший снег. Он утыкается в подушку так, что Холм видит лишь половину его лица, которая сейчас с таким же интересом и полуулыбкой разглядывает его. На спине — россыпь юношеских прыщиков и родинок, смешиваются в одно единое целое под названием «Последние мазки кистью. Создание шедевра». — Почему ты должен работать еще и в кафе? — тихо спрашивает он, как будто боится услышать ответ. — Это кафе моих родителей. Я должен им помогать. — облизывает губы и с улыбкой пододвигается еще ближе, почти касаясь своим носом его. Он слегка вскидывает брови и тоже медленно проводит языком по своим губам. Еле сдерживает ухмылку, когда Холм откровенно и без стеснения восхищенно касается большим пальцем его губы. Она мягкая и слегка влажная. Проводит рукой дальше по скуле и легонько сжимает непослушные волосы за ухом, заставляя прикрыть глаза и немного откинуть голову назад, открывая доступ к нежной коже на шее. — Блять, — выдыхает он и руками пытается притянуть Хенрика еще ближе, — Что ты творишь со мной?

***

В кафе удивительно пусто сегодня. Лениво протирая барную стойку, он косо смотрит на двух девчонок, которые сидят за соседним столиком и о чем-то громко спорят, изредка смеясь и поглядывая на Холма. Он привык к повышенному вниманию со стороны фанатов, поэтому только улыбается в ответ и втайне мечтает, чтобы они ушли и оставили его одного. Настроение — выше звезд — он оставил Тарьей у себя дома, сонного и недовольного, дал ему запасные ключи и долго-долго целовал в коридоре, не желая расставаться даже на пару часов. Он не понимает и не хочет понимать, что этот мальчишка делает с ним, когда они вместе. Это похоже на безумный аттракцион, американские горки на которых ты сначала с нетерпением ждешь своей очереди, затем разочаровываешься в том, какие они медленные и не совсем такие, как ты ожидал, а потом они разгоняются, и ты падаешь вниз по рельсам, радостно крича и захлебываясь в собственных ощущениях. от Тарьей Где у тебя хлопья? Не сдерживается и негромко хохочет. от Хенрика Хлопья? Тебе что 12? Он минуту молчит, а затем присылает смайлик с высунутым языком. от Хенрика Они в шкафу на верхней полке. Дотянешься, малыш? от Тарьей Придурок Снова смеется и лохматит волосы на голове. Приятное чувство заполненности в душе греет его изнутри, и он сам не замечает, как сейчас светится в буквальном и переносном смысле. — Хенке, ты можешь уйти пораньше сегодня, я закрою, — раздается теплый родной голос за спиной, — У тебя все хорошо? Мама улыбается и легонько треплет его по шее. — Все замечательно, — он улыбается в ответ, — Я… — неожиданно запинается, пытаясь подобрать слова, — Я должен сказать тебе кое-что. Идея рассказать о Тарьей человеку, который значит для него очень много, пришла еще задолго до их знакомства с Сандвиком. Он тогда внимательно листал ленту новостей, ища новые объявления о кастингах в Осло и случайно наткнулся на текст Джулии Андем, который предлагал роль одного из главных персонажей третьего сезона сериала SKAM. Ему редко попадались объявления о поиске главных героев — обычно искали массовку или вообще предлагали сняться в рекламе — поэтому он тут же позвонил туда и договорился о встрече. Оставалось дело за малым, посмотреть два сезона сериала и попытаться угадать, о чем или о ком будет третий сезон. С первой серии он понял, что влюбился. Влюбился не в сериал, влюбился в парнишку с пшеничными волосами и зубами с маленькими щелочками между ними. Он выглядел слишком юным, слишком невинным, и, перерыв весь интернет в поисках хоть какой-то информации о нем, он наткнулся на одну фан-страничку и пару неизвестных сайтов, где была указана лишь дата его рождения и город проживания. Этого было слишком мало — он хотел знать о нем все. — Милый? — мама выдернула его из приятных воспоминаний, обеспокоенно вглядываясь в его глаза. — Давай сядем, — машет рукой на один из столиков, расположенных в самом углу, подальше от любопытных глаз. — Ты пугаешь меня, — беспокоится, но все равно улыбается. — Не знаю, как ты воспримешь это, — он садится рядом и опускает глаза, рассматривая деревянный стол. — Солнышко, что бы ты ни сделал, я твоя мама и я всегда поддержу тебя, — обнимает его и легонько гладит по спине. Камень с души внезапно не падает, но все равно становится чуточку легче дышать. — Ты же знаешь Тарьей? — поглядывает на нее из-под опущенных ресниц и, увидев легкий кивок, продолжает, — В общем, мы… Ээмм… — запинается, но неожиданно в мыслях всплывает смущающийся Тарьей, сонный и краснеющий, и он непроизвольно улыбается, — Мы, кажется, теперь вместе. Тяжело ли было это сказать? Нет. Сложно ли теперь взглянуть ей в глаза и увидеть там что-то, что не ожидаешь увидеть? Безусловно. Не поднимает голову и только мысленно отсчитывает от одного до десяти. Сердце стучит, а ладошки мгновенно потеют и, когда цифра уже переваливает далеко за девять с половиной, он медленно поднимает голову и боязливо прикрывает глаза. Но она не зла, не рассерженна и, что самое пугающее, не удивлена. Слегка наклонив голову, с улыбкой смотрит на сына, и в глазах ее столько любви и понимания, что если можно было бы разделить ее между всеми жителями земли, то они бы надолго забыли о войнах, ненависти и злости. — Сынок, я очень рада за вас, — снова гладит его по спине, разливая волну тепла по всему телу. — То есть… — сглатывает, — Ты не удивлена? Она смеется и ласково треплет его по щеке. — Солнышко, ты думаешь я не заметила, что между вами происходит? Да, я самый главный ваш фанат, — снова смеется, — Я так рада, что ты рассказал мне об этом до того, как узнали остальные. Рассеянно моргает, пытаясь прийти в себя и снова опускает голову. До того как узнают остальные… А узнают ли они о его счастье хоть когда-нибудь? — Не думаю, что остальным нужно об этом знать, — говорит тихо, но голос тверд и решителен, как никогда. — Это помешает работе и вообще… — сбивается, но продолжать даже и не собирается. Сив удивленно вскидывает брови, точь в точь, как сын, и недоверчиво смотрит на Хенрика. Ему кажется, что голубые глаза прожигают его насквозь, видят то, что он даже сам не в состоянии увидеть. — Ну, хорошо, — все еще хмурится, — Раз ты так хочешь. Сердце колит местоимением, и он, слабо улыбаясь, возвращается к работе. Все ведь хорошо, не так ли?

***

И, кажется, он никогда не привыкнет, что Тарьей теперь принадлежит ему. Встречаются за полчаса до съемок, и лениво прогуливаясь по узеньким улочкам, едят ванильное мороженное. Руки мерзнут от холодного ветра, а скулы сводит от ледяного мороженного за щеками. Он, смеясь, болтает о новом фильме, который недавно вышел, рассказывает о том, как Давид наконец смог замутить с Ульррике, и изредка ловкими движениями языка слизывает мороженное с рожка. Он слишком красив для этого серого мрачного города, его песочное пальто и накинутый на голову красный капюшон кофты смотрятся слишком ярко и живо, так, что хочется остановить, потрясти за плечи и убедиться в том, что он настоящий. — Как думаешь, почему мы сейчас здесь едим мороженное? — улыбается и смотрит вперед перед собой. — Хм... — Холм игриво делает вид, что глубоко задумался, — Ну я слишком горяч сегодня, мне срочно нужно охладиться, а вот ты… — еле сдерживает улыбку, смотрит на него, — А ты почему? Он краснеет и легонько толкает его в плечо. На губах смущенная улыбка. — Я не об этом. Почему мы…ну…вместе? Хенрик вскидывает бровь и с ухмылкой смотрит на него. — А разве может быть по другому? Приходят на съемки снова не вовремя, но Джули слишком увлечена разговором с оператором, из-за чего просто слегка кивает им в знак приветствия. Отель в котором снимают выглядит просто нереально. Двадцать этажей, огромные панорамные окна в каждом номере, а в комнатах пахнет идеальной чистотой и освежителями для воздуха со вкусом лаванды. В номере только Джули и оператор, так как сцена, которую им предстоит сегодня снять требует максимального комфорта и интима. Скидывают куртки и, улыбаясь, о чем-то перешептываются. Подходит к большому зеркалу, которое висит на стене и оценивающе осматривает себя. Слишком высокий, слишком возбужденный, глаза - как звезды, блестят, на губах рассеянная улыбка, а в голове ни одной приличной мысли. В отражении видит, как Тарьей поправляет белоснежное одеяло на кровати и, что-то бормоча, снимает футболку. На его щеках привычный румянец, но в глазах, которые он тут же направляет на него — искры и похоть. Облизывает губы и игриво вскидывает бровь. — Раздевайтесь, возьмите халаты, скоро начнем, — Джули протягивает им белоснежные халаты и снова переключает свое внимание на камеру и оператора. — Раздевайтесь, — передразнивает ее Тарьей и кивком указывает на полностью одетого Холма. Он ухмыляется и медленно, закусив губу, снимает футболку. Тарьей не отводит взгляда, от чего по спине мгновенно пробегает рой мурашек. Или это от холода? Переодеваются в халаты и довольные заваливаются на кровать. — Не против, если я сделаю фото? — Тарьей достает телефон и смотрит на него из-под опущенных длинных ресниц. Кивает и пододвигается ближе. От него веет теплом, хочется прижаться еще сильнее, но понимает, что тот совершенно не одобрит этого. Однако через секунду он сам кладет свою голову ему на плечо, заставляя буквально захлебнуться от его запаха, и протягивает телефон. — У тебя руки длиннее, — бормочет и ухмыляется. Улыбается и делает несколько снимков. Получается смазано, но Тарьей почему-то остается довольным. Слишком долго смотрят на самих себя, с удивлением замечая, какими счастливыми и прекрасными друг для друга они выглядят на обычной фотографии. — Давайте начинать, — вздрагивают от голоса Джули, и Тарьей тут же отпрягивает от него. Только сейчас понимает, насколько сильно он нервничает. Все предыдущие сцены, которые они снимали вместе, казались цветочками по сравнению с тем, что ему придется сделать сейчас. И даже несмотря на то, что он уже миллион раз притрагивался к бледной подрагивающей коже Тарьей, целовал его и чувствовал так близко, что казалось, будто еще чуть-чуть и они сольются в единое целое, сердце все равно предательски стучит, а руки дрожат. — Фанаты хотят страсти и секса, — Джули играет бровями и улыбается, — Справитесь? Тело отказывается слушаться, но он с удивлением замечает, что Тарьей уверенно кивает и ложится на кровать. На нем только обтягивающие красные трусы-боксеры, остальные части тела обнажены так, что глаза слепит от их красоты. Нервно сглатывает и, сбрасывая халат, забирается на него сверху. — Не совсем то, к чему мы привыкли, ха? — шепчет Тарьей, нагло ухмыляясь. Молчит и только смотрит на него. Он немного дрожит под ним, но в остальном абсолютно спокоен. Холм очень сильно жалеет, что не надел на себя еще одну пару трусов, потому что скрыть то, что в скором времени, он уверен, появится, уже точно не сможет. Упирается ладонями в кровать, боясь даже на сантиметр приблизиться к нему ближе, от чего руки уже сводит от веса собственного тела. — Не надолго, — нервно ухмыляется. — Начинаем. — голос звучит откуда-то издалека, и он видит перед собой лишь Тарьей, который тут же запрокидывает голову назад, открывая шею, усыпанную сотней маленьких родинок, и в предвкушении прикрыв глаза. Медлит, наблюдая за столь прекрасным зрелищем, а затем пьяно срывается и припадает губами к нему, кусая и затем ласково облизывая каждый сантиметр его шеи. Он закрывает глаза и тихо выдыхает, притягивая к себе. Проводит руками по обнаженному телу, легонько касаясь и вызывая ответную дрожь от прикосновений. Прикрывает глаза и накрывает ладонью его щеку, целует в губы, срывая тихий стон. Голова кружится, кажется, что сейчас он упадет в пропасть, пропадет в неизвестности и утонет в бесконечном потоке сладкого запаха ванили. Тарьей дышит ему прямо в губы, вызывая непроизвольную волну тепла и удовольствия по всему телу, он слышит, как кровь стучит у него в висках, предупреждая о том, что еще минута и она окажется в одновременно самом неожиданном и самом ожидаемом месте его тела. Чувствует, как рука Тарьей скользит по его собственной шее, сжимает волосы на затылке и притягивает к себе, требуя большего. Не по сценарию? Плевать. Отстраняется на секунду, видит перед собой совершенно затуманенные пьяные глаза Тарьей, его прикрытые губы, которые вот-вот просто обязаны были сказать что-то нереально неприличное, и снова припадает к его шее, медленно спускаясь ниже, целуя каждый сантиметр тела. Смотрит на него снизу вверх и с восхищением видит, как тот закидывает голову назад и уже не так тихо, развратно и горячо стонет. — Слезь с меня, — проходит несколько секунд прежде чем он понимает, что съемка закончена. Тарьей смущенно скидывает его с себя и, что-то бормоча о том, что ему холодно, забирается под одеяло. Ухмыляется, потому что так жарко, как сейчас, в этой комнате не было, наверное, никогда. Джули пересматривает записи и восхищенно разводит руками, восклицая о том, что нашла два одаренных таланта, двух звездочек, которые станут знаменитыми на весь мир. Снова усмехается. — О боже, после такого я просто обязан позвать тебя на свидание, — хохочет, смотря на его красные щечки. Он только закатывает глаза.

***

— Я не думаю, что ты прав насчет того, что актеры незаслуженно получают оскар, если играют влюбленных, когда сами влюблены, — он подносит бутылку пива к губам и медленно делает глоток. Холм удивленно вскидывает брови и влюбленно улыбается. Они сидят в уютном баре в центре города, окруженные громкой музыкой и двигающимися в такт людьми. Мысли слегка дурманит выпитый алкоголь, а руки все время тянутся к Тарьей. Сам не замечает, как иногда дотрагивается до его плеча, любовно проводит пальцами по его скуле, вызывая недовольный возглас и легкую улыбку. — И почему же? — Еще тяжелее играть влюбленных, когда сам влюблен, — выдает это с таким важным видом, что у Холма внутри все резко сжимается от умиления, — Приходится контролировать себя, делать то, что нужно по сценарию, а не то, что хочется тебе. Смотрят друг другу в глаза. Кажется, что музыка звучит уже не так громко, а тихий хрипловатый голос Холма режет прямо по мозгам. — Откуда ты это знаешь? — он не может сдержать улыбки, поэтому подносит к губам бутылку и делает глоток. Тарьей усмехается, но глаза не отводит. — Иногда мне хочется тебя убить. Холм смеется и, не сдерживаясь, проводит свободной рукой по его щеке. Он закрывает глаза и отвечает на ласку, не отстраняясь. Приоткрывает рот и краем губ улыбается. От этой улыбки, от теплой кожи под его ладонью, сводит скулы, туманит голову, и он подается вперед, накрывая его губы своими, грубо собственнически целуя. Плевать на всех, кто сидит рядом, танцует или выпивает. Главное — это ты и я, а точнее — мы. — Ээ... Привет, Тарьей. — голос звучит так близко, что живот скручивает от того пиздеца, который, как он думает, уже наступает. Чувствует сильные руки, которые толкают его в грудь, и видит перед собой растерянное пугливое лицо Тарьей, который, как в замедленной съемке, поворачивается на голос. — Я думал подойти поздороваться, — Марлон стоит прямо перед ними, с широко раскрытыми от удивления глазами, и нелепо переминается с ноги на ногу. — Привет, — его голос хриплый и тихий, словно он выкурил до этого целую пачку его Malboro. — Ты…ахуел что ли? Не сразу догоняет, что вопрос адресован ему, поэтому вскидывает брови и удивленно смотрит на Тарьей. — Так вы вместе, да? — Марлон явно чувствует себя не в своей тарелке, поэтому неловко сжимает в руках свою бутылку пива и ухмыляется. — Вместе? — он вскакивает на ноги, с грохотом роняя на пол барный стул, — Нет, мы не вместе. Его щеки пылают, как никогда раньше. В глазах страх и отчаяние, смешанное с желанием провалиться под землю. — Тарьей, — Холм пытается взять его за запястье, успокоить, сказать о том, что он рядом, но тот безумными глазами смотрит на него, вырывается и пулей вылетает из бара. Сердце колет от обиды. Он с пустой головой, не слушая ни единого слова от Марлона, допивает пиво и выходит на холодный воздух. Достает сигареты и закуривает. Ему кажется, что это несправедливо. Как он может любить этого прекрасного парня и не иметь возможности закричать об этом всему миру? Неужели чувства Тарьей не так сильны, как его собственные, или, может быть, он вовсе стыдится его? Нет, мы не вместе. Достает вторую сигарету и чувствует, как пустота заполняется едким дымом. Или он и вправду не считает, что они вместе?