Ненависть Тарьей Сандвика Му

Встречает рассвет, сидя на скамейке у моста рядом со школой Эльвбаккен. На губах вкус шести выкуренных сигарет за ночь, а в голове кромешная пустота, мешающая наконец очнуться и пойти домой. Устало трет глаза и ежится от холодного ветра. Взгляд падает на огромное здание школы, и в груди невольно начинает ныть. Он думает о Холме, о нежных длинных пальцах, которые играючи водят по его ключицам, очерчивая каждый сантиметр чувствительной кожи. Думает о двух голубых морях, которые темнеют, когда он злится или расстраивается. Вспоминает, как он несмело трогает его за запястье, пытается что-то сказать, но на пути встречает лишь каменную стену, так заботливо и кропотливо выстроенную подростком. Вытаскивает телефон и открывает диалог с Холмом. Читает последние сообщения и на глазах невольно выступают слезы. Смахивает и дрожащими пальцами пытается набрать новое смс. от Тарьей Где ты? Нам нужно поговорить. Держит палец на кнопке «отправить» слишком долго, прежде чем, хмыкнув носом, стереть и снова засунуть телефон в карман. Однако тот, будто бы назло ему, громко вибрирует, заставляя всем телом вздрогнуть и быстро достать его обратно. Закусывает щеку изнутри, боясь открыть пришедшее сообщение. от Давида Встретимся через полчаса у школы Разочарованно негромко стонет. Видеть или встречаться с кем-то сейчас абсолютно не хочется. Марлон по-любому рассказал всем о том, как встретил двух голубков в баре, целующихся прямо перед толпой знакомых и незнакомых им лиц. Комок страха и отрицания стягивает желудок. Прокручивает в голове последние события и хочется буквально схватить себя за грудь и разорвать все, что так настойчиво и вредоносно отравляет изнутри. Все ссылаются на их великолепную актерскую игру, хотя на самом деле никакой игры и вовсе нет. Голос Хенрика в голове спокойный и хриплый. Неужели он прав и никаким великим актерским талантом обычный семнадцатилетний школьник Тарьей не обладает? Неужели теперь, когда все узнают об их отношениях, он будет очередным доказательством теории Холма, а не его исключением? Неужели теперь к нему навсегда пристанет глупое общепринятое клише гомосексуала? Почему он не может просто любить Холма, быть с ним, но не попадать под грубое, так мешающее жить определение гея? Чувствует, как от количества вопросов голова буквально начинает кипеть. Трет виски, облокотившись локтями на ноги и устало прикрывает глаза. Впервые за всю свою жизнь чувствует себя по-настоящему одиноким. Одиноким, сидящим под первыми лучами солнца на скамейке у моста, окончательно запутавшимся в своих чувствах и абсолютно потерянным для этого сложного, безнадежно забытого мира. от Мамы Тарьей, я понимаю, что ты уже взрослый и самостоятельный мальчик, но я была бы очень благодарна, если бы ты хотя бы иногда писал мне где ты и жив ли вообще. Не стыдно. Слышит Давида, еще до того, как сворачивает за угол школы и видит его в окружении их общих друзей из школы. Он смеется и хлопает Румена по плечу, что-то громко рассказывая и активно жестикулируя руками. Сглатывает образовавшийся в горле ком и на ватных непослушных ногах подходит к ним. Разговоры тут же стихают, и четыре пары глаз устремляются на него, вызывая неожиданное желание сорваться с места, убежать и больше никогда не возвращаться. Шохолт первый нарушает возникшую неловкую тишину, резко подскакивая к Тарьей и загребая его в свои объятья. — Чуваак, давно мы не виделись. Я уже успел соскучиться, — игриво хватает его за нос двумя пальцами, заставляя поморщиться и легонько оттолкнуть друга от себя. — Привет, — выдавливает наконец из себя, не смотря ему в глаза. Чувствует, как щеки тут же начинают гореть, и про себя успевает мысленно прокричать тысячу непристойных ругательств, прежде чем почувствовать сильную теплую ладонь сжимающую его за плечо. — Ты помнишь тот проект по биологии? — Давид ловит его взгляд и многозначительно вскидывает брови, — Надо обсудить концепцию и еще… всякое, — под конец сдувается под подозрительными взглядами остальных друзей. Губы дрожат и он резко поджимает их, прищуривая глаза. Тарьей не был на последних трех уроках биологии, постоянно прогуливая школу из-за Холма, и, конечно же, ни о каком совместном проекте с Давидом и речи идти не могло. Но друг снова многозначительно вскидывает бровь и начинает часто моргать. — Эмм... — Тарьей удивленно делает большие глаза, — Не знал, что ты знаешь значение слова концепция. Слышит смех своих одноклассников, который потихоньку начинает расслаблять все сжавшиеся мышцы в теле. Давид грозно хмурит брови и, резко схватив его за рукав куртки, тащит подальше от хохочущих парней к скамейкам у выхода из школы. Тарьей садится на одну из них и опускает глаза в пол. Сердце постепенно наращивает свой темп, заставляя его дышать чаще и тяжелее. Совершенно не знает, что ожидать от этого разговора и стоит ли ему хотя бы попытаться начать отрицать все случившееся, списывая поцелуй на алкоголь или, может быть, на резкое помутнение рассудка. Давид становится прямо напротив него, из-за чего он невольно начинает рассматривать его черно-белые конверсы. Молчат. — Как дела? — наконец слышит он откуда-то сверху. Голос твердый и немного недовольный. Машинально прикрывает глаза. Именно сейчас почему-то вспоминается их разговор у Тарьей дома, когда он нагло соврал ему о родителях и выставил из дома. Стыдно и смешно одновременно. — Ээ… Отлично, — бормочет, — У тебя? Он тяжело вздыхает и садится рядом с ним, касаясь своей коленкой его. Обычный случайный жест, но это пробивает Тарьей насквозь, заставляя мысленно и физически содрогнуться. — Я говорил с Марлоном. — Да? — голос слишком хриплый и тихий. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? Медлит, а затем, наконец, делает невыносимое усилие над собой и со вздохом поднимает голову, утыкаясь взглядом в прожигающие карие глаза друга. Он спокоен, в отличие от него, и немного сердит, но в остальном — все тот же лучший понимающий друг, который всегда был рядом. И почему так сложно поговорить с ним? Может быть, именно от этого, наконец, станет легче дышать? — Я… Я хочу тебе кое-что рассказать, — мечтает снова опустить глаза и стыдливо прикрыть голову руками, но стойко выдерживает взгляд, — Уже все в курсе? — Только я. Сжимающий ком не перестает сдавливать шею, как удав, но дышать и вправду становится легче. Вздыхает и нервно проводит рукой по кудрявым, сегодня особенно непослушным, волосам. Давид снова выжидающе вскидывает бровь. — Я должен был давно сказать тебе, — облизывает губы, произносит каждое слово слишком медленно, подбирая максимально правильные слова для этого диалога, — Просто все произошло слишком быстро, я не хотел, чтобы вы думали… — прерывается и растерянно смотрит на друга. — Ты просто идиот. — Я знаю, — видит, как Давид сдерживает легкую улыбку, и на душе резко наступает глобальное потепление. — Видел отрывок, который выложили вчера? — неожиданно спрашивает он и ловким движением достает из кармана телефон. Тарьей непонимающе хмурит брови и отрицательно качает головой. Он давно уже забил на выходящие отрывки и серии — в последнее время ему точно было не до этого, да и Холм предпочитал смотреть целые серии по пятницам. И почему он тоже начал так делать? Растерянно наблюдает за сосредоточенным на телефоне другом. — Глянь, — передает ему телефон с открытым видео, остановленным на сцене, где Исак и Эвен любовно целуются в отеле на кровати. Невольно сразу же заливается краской, но все же включает видео. Начинает играть его любимая песня The weekend, и он уже с первого взгляда понимает — за такое исполнение ему светит сделанный из чистого золота оскар, размером — ровно метр девяносто три. Видит свое красное лицо, лохматые волосы и приоткрытый рот, из которого он был уверен, только что вырвался несдержанный горячий стон, который Джули так мастерски прикрыла музыкой. Он слишком возбужден, зрачки расширены, руки свободно блуждают по телу Холма, который, в отличие от него, совершенно сосредоточен и спокоен, только лениво, с легкой улыбкой скользит приоткрытыми губами по его извивающемуся телу. Экран становится черным, и он дрожащими пальцами буквально кидает телефон в руки Давида. — Не знал, что это так заметно, — скрещивает руки на груди, желая сейчас только одного — провалиться прямо под землю в преисподнюю. — Собираешься выходить из шкафа? — Давид усмехается и легонько тыкает его в плечо. Он только поджимает губы и рассеянно смотрит перед собой.

***

— Нарисуй меня, как одну из своих француженок, — Тарьей игриво переворачивается на один бок, лицом к Холму, прикрывая белоснежным одеялом максимально маленькое пространство своего тела. Он смеется, сидя на подоконнике и медленно выкуривая последнюю сигарету из пачки. На нем серые спортивные штаны и черная широкая футболка. Волосы взлохмачены, глаза горят, перекликаясь в яркости с огоньком от зажженной сигареты, и выглядит он настолько по-домашнему, что у Тарьей невольно сжимается сердце от осознания того, что он может видеть его такого почти каждый день. — Ты такой красивый, — выдыхает в подушку и тут же смущенно зарывается в нее еще глубже. Он перестает улыбаться. Не отрываясь, смотрит на него и, медленно выкинув сигарету, наконец встает и ложится рядом, почти касаясь носом его. Все тело сразу же обдает горячим воздухом, дышать становится чуточку сложнее, а по затылку пробегается целый ряд неугомонных мурашек. Смотрят друг на друга слишком долго. Глаза почти не моргают, боясь упустить любое мимолетное движение другого, а тело невольно дрожит от невыносимого желания притянуть его еще ближе и слиться в одну единую вселенную. Наконец, он не выдерживает и проводит дрожащими пальцами по нежной коже за его ухом и ласково гладит мягкие растрепанные волосы на затылке. Хенрик прикрывает глаза, а затем с негромким вздохом резко приподнимается на локтях, нависая над Тарьей, невесомо касаясь своими губами его шеи. — Куда прикажете, мисс? — поднимает голову и смотрит прямо в глаза, с легким намеком улыбки на губах. — К звездам, — выдыхает Тарьей. Просыпается в холодном поту и с ноющим чувством внизу живота. Фильм до сих пор идет по телевизору, а с улицы доносится разбудивший его звук машинной сигнализации. Тяжело вздыхает и пару секунд просто сидит на кровати, пытаясь выровнять дыхание и непрерывно стучащее сердце. Чувствует огромный комок тоски и отчаяния, который постепенно начинает заполнять внутреннюю пустоту, образовавшуюся после осознания того, что это всего лишь сон. Берет телефон и, совершенно не соображая, быстро печатает сообщение, боясь очнуться и передумать. от Тарьей Привет, я звонил тебе, но ты не брал трубку Может быть ты был занят, не важно. Я просто хочу поговорить с тобой Ответь мне Отправляет и со стоном опускается на кровать. Холм не брал трубку и не отвечал на сообщения уже несколько дней, и все эти дни Тарьей сразу же перевел в рейтинг самых худших дней в его жизни. О, Боже, как он скучал. Как тосковал. А самое худшее, что он понимал, что сам виноват в своей слабости перед общественным мнением, перед страхом наконец признаться себе в том, что он не может без этого парня, что он, пиздец, как влюблен в этого высоченного обладателя самой солнечной улыбки на всем белом свете. Он чувствует, что тонет. Тонет, захлебывается в собственных страхах, принципах и убеждениях. Чувствует, что, возможно, теряет то, что всегда так отчаянно отрицал и боялся обрести.

***

Идти на съемки невыносимо сложно. Он не завтракает, надевает первое, что попадается на глаза и с огромным камнем на сердце и, как ему кажется, не высохшими дорожками влаги на щеках, приходит на съемочную площадку. Все знакомые лица не вызывают никакого желания к общению или даже вежливому обмену любезностями, поэтому он просто садится на лавочку возле церкви и прикрывает глаза от неярких лучей заходящего солнца. Ему кажется ироничным то, как события этого гребаного сериала, словно пазл, совпадают с событиями его собственной жизни. Грустный Исак, которого обманул и сделал больно самый дорогой человек в его жизни, и Тарьей — человек, который сам и без всякой помощи психологических заболеваний может причинять людям боль и разочарование. Жалость к самому себе никогда не входила в его приоритетные чувства в повседневной жизни, но сейчас слезы невыносимо чесали переносицу, желая без предупреждения брызнуть на красные щеки. А затем он видит Холма, и комок соплей и слез становится на несколько сантиметров больше. Его вообще не должно было быть здесь — сегодня снимали сцену только в церкви. Однако вот он — высокий, немного ссутулившийся и совершенно определенно прекрасный в любом случае. Пытается поймать его взгляд, но он смотрит ровно перед собой, не моргая, заходит в церковь, оставляя после себя шлейф знакомого, уже давно въевшегося в клетки его носа запаха Malboro и древесного одеколона. — Хенке, — почти шепчет, словно зачарованный, срываясь и заходя следом за ним. Он оборачивается и смотрит на него. Глаза — зеркало души, но сейчас прочитать что-то в глазах Хенрика Холма было невозможно. Непроницаемое равнодушие, сверху приправленное легким раздражением и жалостью, буквально выбивает Тарьей из жизни на несколько секунд, и он, не в силах выдержать взгляд, отпускает глаза. — Что ты... У тебя нет сегодня съемок, — бормочет срывающимся на хрип голосом. — Мне нужно поговорить с Джули, — холодно, отстранено и совершенно безразлично. — Мне нужно поговорить с тобой, — Тарьей наконец поднимает глаза и с надеждой слегка касается своими холодными пальцами его запястья. Он вздрагивает, но эмоции на лице остаются прежними. Чертов актер. — Я думаю, ты сказал все, что хотел. — Нет! — почти кричит, но кажется будто в никуда. Он краем губ усмехается, молча разворачивается и уходит. Это невыносимо видеть его таким. Так невыносимо, что хочется опуститься на колени и громко закричать от безысходности. И почему ты такой придурок, Тарьей?

***

На часах 00:46. Он одет, накурен и слегка пьян. Совсем слегка, чтобы заполнить прожигающую пустоту внутри, прожигающей печень, водкой. от Тарьей Спишь? от Тарьей Не хочешь прогуляться? Телефон молчит, но он буквально чувствует за десятки километров, как Хенрик слипающимися глазами пытается прочитать его сообщения. Срывается и бежит сквозь не горящие огни фонарей улиц по направлению к его дому. В голове какая-то пугающая радость, смешанная с давящим чувством прекрасного в висках. В мыслях не всплывают флешбеки их совместных выходных, никакие романтичные воспоминания не вырывают его из жизни на бегу, однако он буквально чувствует, как светится от предвкушения. Светится и освещает все вокруг себя. Он давно знает, где Хенрик хранит запасные ключи. Хватает их из-за стоящего на подоконнике в подъезде цветка и, даже не отдышавшись, вваливается в квартиру. Замечали ли вы, как в каждой квартире по-особенному пахнет? Их обладателями, привычками, домашними животными или, вызывающей слюнки, вкусной едой? В квартире Хенрика пахнет Хенриком. Пахнет его чистыми простынями, сладким попкорном, который он любит есть при просмотре фильмов, и чем-то еще, что буквально сразу же срывает крышу, заставляя по-наркомански прикрывать глаза и сладостно втягивать этот запах снова и снова. Я знаю, вы понимаете, о чем я. Снимает куртку, скидывает ботинки и с замирающим сердцем заходит в его комнату. Он сидит на кровати, в тех же серых штанах, прикрывшись белым одеялом, и смотрит прямо на него таким взглядом, будто совершенно не удивлен и даже немножечко разочарован. — Привет. Кто это сказал? — Привет, — повторяет снова, словно не может поверить в то, что этот дрожащий детский голос принадлежит ему. Он молчит. Только пристально изучает его, заинтересованно обводя глазами сначала испуганное лицо, а затем дрожащие мелкой волной руки. Не выдерживает и подходит к кровати, опускаясь на колени. Под ногами холодный пол, но это нисколько не помогает наконец прийти в себя. Он близко. Так близко, что он видит маленькую морщинку, которая появляется между его бровей. Холодными руками несмело скользит по простыне и обхватывает его теплую мягкую ладошку, сцепляя пальцы в крепкий надежный замок. — Ты пьян? Тарьей неловко ухмыляется, но молчит. Смотрят друг на друга, словно никак не могут насытиться, словно за эти два дня успели напрочь забыть все родинки, все впадинки на идеальных друг для друга лицах. — Я знаю, что ты злишься, — слышит свой голос, но по-прежнему отказывается признаться себе в том, что это он сейчас говорит, — Я облажался. Конкретно облажался. Я всегда, блять, лажал, с самой первой нашей встречи. Я не знаю, как вообще ты мог терпеть меня, как ты мог так долго ждать… А теперь я просто… Просто сломал все, что было. Я придурок, понимаешь? — останавливается, тяжело дышит и смотрит прямо в искрящиеся глаза, — Ты был прав насчет актеров и их оскаров, и насчет меня ты прав — только благодаря тебе я могу играть Исака. Любить Эвена могу, только потому что люблю тебя. Голос срывается и он загнанно смотрит на Холма, который удивленно приподнимает бровь и машинально сжимает его руку в своей. От этого движения бьет током, срывает башню и уносит далеко-далеко к звездам. Сердце стучит, словно сумасшедшее, и только сейчас после длинной паузы, он понимает, что только что признался в любви Хенрику. Признался не только ему, но и самому себе. — Иди сюда, — он шепчет и тянет его за руку, затаскивая на кровать и тут же накрывая их обоих одеялом. Лежат лицом к лицу, касаясь носами и обдавая друг друга тяжелым горячим дыханием. — Все слишком сложно для меня, понимаешь? — Тарьей скользит рукой по его обнаженному телу, очерчивая маленькие зигзаги на тонкой теплой коже, чувствуя, как он слегка вздрагивает от этих прикосновений и покрывается мурашками. — Выйти из шкафа и все такое… Он притягивает его еще ближе к себе, зарываясь рукой в непослушных пшеничных волосах и легонько проводит губами по его щеке, оставляя влажный горячий след на скуле. — Эй, если ты прыгнешь, то и я прыгну, помнишь?