Прайм-тайм

Извиняюсь, что прода такая маленькая. Но эти мужчины в клетчатых пижамах, бабушкиных кофтенках, пиджаках с китами и с порванными ширинками совершенно не настраивают на нужный лад. В любом случае, поздравляю Бэнгов с очередными наградами)) Туман. Он был повсюду. Липкий, мутный, тошнотворный. Сознание путалось в нем, как в паутине. Лениво неумело пыталось выбраться, но что-то мешало. Неосознанность давила со всех сторон. Память отказывалась хоть как-то прояснить состояние организма. С потрескавшихся губ Сынхена сорвался едва слышный болезненный стон. Он затерялся в душном пространстве, никем не замеченный. Помочь не торопились. А он ничего не мог сообразить и мучился от жажды. Казалось, язык увеличился в размере и прилип к небу. Сглотнуть было практически невозможно. А если и получалось, то слюна была густой и кислой. Веки он поднял с трудом. Туман все еще не желал покидать его, стелясь молочным полотном перед глазами. Все расплывалось, будто зрение у него было совсем отвратительным. Нет, оно и было не самым лучшим, но не настолько. Он видел даже не силуэты, а размытые пятна, стремительно проплывающие перед взором и не желающие облегчить страдание слепца. Вместе с постепенно возвращающимся зрением ворвалась и головная боль. Не спросила разрешения, не предупредила, вломилась, будто Сынхена со всей силы огрели чем тяжелым по виску. Тяжелым? Он задумался. Казалось, от этого неощутимого напряжения в голове заломило еще сильнее. Широкие брови болезненно изломились. Стон сорвался на тихий кашель. Что-то знакомое вертелось в голове. Важное. Его надо было захватить, обдумать, попытаться вспомнить. Его били по голове? Рядом послышался скрип мебели. Вообще, вокруг него царила неуютная суета. Люди, которых он пока толком не видел, постоянно метались туда-сюда, мелькали перед глазами одинаковыми песочными пятнами. Слышались стоны и ругань. Язык был незнаком. Но этот скрип он расслышал особенно отчетливо – совсем рядом с тем местом, где он лежал. Еще один вывод – он лежал. На чем-то не очень удобном. Если бы не сильная боль в висках, он бы почувствовал, как в правый бок что-то упирается, будто он лег на бугор. Так что же там с ударом по голове? - Сынхен, - тихо позвал знакомый голос. Медленно и нехотя больной повернулся на звук. Кто-то склонился совсем близко, отчего в висках заломило сильнее. Хотелось отстраниться. Он все равно не видел, кто это. Речь была английской. В голосе читалось волнение и напряжение. Джон. Сынхен медленно, но сообразил, что перед ним был английский спецкор. Стоило только вспомнить лицо иностранца, как перед глазами оно обрело точное очертание, как и весь интерьер вокруг. Оператор догадался, что это госпиталь. Тот самый, в котором они буквально на днях снимали раненных, лежащих на матрасах в коридорах. Им некому было помочь, потому что врачей было всего двое и немногим больше медсестер. Медицина отставала здесь от всего мира не на шаг и не на два, а на сотню. Вместе со зрением вернулась и память. Она была тягучей, как все тот же серый туман, и притупленной. Но теперь Сынхен понял, почему болит голова – встреча с дверью, а после удар прикладом в висок. Он потерял сознание, а Чжиен… - Чжиен! – хриплый низкий стон вместо привычного голоса. Чхве резко сел на постели, глаза его испуганно расширились. Он хотел повернуться, поискать взглядом Квона – такого же испуганного, утомленного с загорелым осунувшимся лицом. Но резкая боль выстрелом вбилась в висок. К горлу подкатила тошнота, из глаз непроизвольно потекли слезы от таких изменений в организме. Сынхен стал хватать ртом воздух, стараясь унять дрожь и хоть немного успокоить боль. Только теперь он почувствовал резкий запах нашатыря, пропитавший этот полуразрушенный госпиталь. Видимо, другим здесь не лечили. Джон встревоженно подскочил к нему, мягко, но настойчиво укладывая Сынхена обратно на койку. Противиться не было ни сил, ни желания. Оператор пытался успокоиться, чтобы привести помутневшее сознание в порядок. Медленно, но эта задача у него выходила. - Где Чжиен? – уже тише, но все также хрипло спросил Сынхен. Для него сейчас это было гораздо важнее, чем собственное отвратительное состояние. Джон, на лице которого еще секунду назад читалась тревога за своего товарища, помрачнел. В глазах промелькнула тень вины, он отвернулся. Это самая худшая реакция, на которую рассчитывал Сынхен. Собственная боль ушла на второй план, он неосознанно напрягся. - Они забрали его, - Джон не сочувствующий родственник, боявшийся потревожить больного плохими новостями. Он – профессиональный журналист, знающий каждый последующий вопрос, который может задать Сынхен. – Мы вернулись за вами, как только они ушли. Нас самих осталось двое. Но обнаружили только тебя с окровавленной головой, да разбитую камеру. Чжиена не было. Сынхен, мы все здание осмотрели, его не было! Они утащили его с собой. Пока не знаем, что они хотят за его… За него. Ваш телеканал вышел с ними на связь, но, сам понимаешь, до нас новости доходят позже, несмотря на то, что мы гораздо ближе. А с вашим начальством я не знаком, чтобы узнать подробности. Мне звонил ваш директор, я объяснил ему ситуацию. Сынхен смотрел на него безотрывно, даже не моргая. Ему казалось, что он ослышался. Ему хотелось, чтобы он ослышался. Просто вместо имени «Чжиен» прозвучало какое-то другое, но он не разобрал. Ведь такого не может быть! Они столько раз попадали во всевозможные передряги, но в последний момент их спасало чудо. И они так привыкли рассчитывать на это чудо, которое не ощущалось кожей в момент опасностей, но потом наваливалось всей своей необъятной массой, не позволяя даже дышать от облегчения. Адреналин не отпускал, и они улыбались, как два идиота, радуясь, что их снова пронесло. А однажды даже плакали от всего пережитого. А сейчас чудо почему-то осталось в стороне. И нет слез, нет радости, нет Чжиена. Вообще ничего нет. Сынхену вдруг стало пусто. В себе самом пусто. Он смотрел на Джона и не видел его. Англичанин, понимая состояние оператора, не усугублял ситуацию, сидел и молчал, сочувственно оглядывая мужчину. - Ты знаешь, где они его держат? – тусклым тоном поинтересовался Сынхен. Если бы он замечал сейчас хоть что-то, кроме своего всепоглощающего горя, то обратил бы внимание, как напрягся Джон, отвечая на вопрос и вновь отводя взгляд. - Нет, наши не в курсе, - он бы и рад был обрадовать Чхве, но понимал, что приказ директора корейского телеканала об умолчании этой информации был резонным. Сынхен молод и горяч, он, не задумываясь, кинется на помощь своему Чжиену. Это так трогательно – его любовь к этому взбалмошному мальчишке, но в данный момент очень опасно. И поэтому Джон врет. О местонахождении Чжиена узнали практически сразу. Иногда влияние СиЭнЭн было пугающим. Они сообщили сначала в Корею, а потом и снизошли до Джона, как очевидца событий. Обещали помочь всем, чем смогут. Дальнейшие переговоры Джону не пересказывали, будь он хоть отцом Чжиена. - Сынхен, - добавляет корреспондент, желая сообщить обо всех новостях сразу. – Ты должен срочно уехать в Корею. Сейчас я позвоню директору телекомпании и сообщу, что ты пришел в себя. В глазах Сынхена читалась мольба не делать этого. Он не мог позволить себе взять и уехать просто так, оставив Чжиена. Если телеканал не договорится об обмене, а на это, скорее всего, и рассчитывали, забирая с собой Квона, то тогда он начнет копать, чтобы найти его. А уехать сейчас – все равно, что оставить Чжиена одного во всем мире. Квон так привык доверять хладнокровию своего оператора, полагался на него во всем, зная, что твердая рука в нужный момент остановит его. А теперь Сынхена забирали отсюда, не позволяя хотя бы попытаться. Обрубить все нити, отвернуться от Чжиена. Чхве так не может. - Извини, Сынхен, но так будет лучше, - Джон ушел, доставая телефон. Нужно было потратить еще львиную долю времени, чтобы пробиться со своими звонками в Корею. Связь была отвратительная. На пороге он обернулся, чтобы взглянуть на Сынхена. Лицо парня было потерянным.