Прайм-тайм

Как и обещала, в честь отличных новостей, которыми меня сегодня буквально прибило к полу, выкладываю проду! х)) В аэропорту Инчхон царила привычная суета. Никто ни на кого не обращал внимания, люди спешили покинуть сооружение из стекла и металла, желая побыстрее взлететь или попасть в стены собственного дома. Прилетающих встречал улыбчивый персонал, указывая, куда им следует пройти. Люди текли бесконечным торопливым потоком, иногда забывая о вежливости. Сынхен, стянувший два чемодана с ленты, лениво обернулся, оглядывая немногочисленную толпу встречающих. Кто-то уже обнимал родных им людей или махал издалека, приметив знакомых. Улыбка Дэсона выделялась даже здесь, среди приветливых лиц. Он стоял, постоянно одергивая со лба светлую челку и переминался с носков на пятки, заложив руки за спину. Глаза его лучились добром и радостью, безотрывно наблюдая за оператором. От сердца моментально отлегло. Тревога не ушла, не покинула душу, но унялась, не в силах противостоять этому позитиву. Дэсон одним своим присутствием внушал спокойствие, буквально опутывал им с ног до головы. Зная это, именно он всегда старался встречать Сынхена с очередной командировки. Им все равно было по пути. - Рад тебя видеть, хен, - Дэсон крепко обнял лучшего друга, похлопав сильной ладонью по плечу, после чего перехватил один из чемоданов. Черный, принадлежащий Сынхену. Второй – песочный с тиснением дизайнерского бренда – Чхве не отдал, сжимая пластиковую ручку влажной ладонью. Это был багаж Чжиена. Сынхен долго думал, стоит ли ему забирать вещи корреспондента. С одной стороны, грамотнее было увезти именно ему. Как только Чжиен вернется, вряд ли останется в той стране хоть одну лишнюю минуту. Возможно, даже в гостинице не появится, наплевав на собственный багаж – не до вещей ему будет. С другой, Сынхен терзался мыслью, что вновь и вновь обрубает эти прозрачные нити, связывающие его с городом, охваченным войной, с Чжиеном, брошенным на произвол судьбы. Квон может вернуться в номер и не обнаружить не только оператора, но и собственных вещей. Подумает, что на его возвращение уже никто не рассчитывал, и даже чемодан прихватили, чтобы не оставлять следов. Подобные терзания мучали Сынхена последние пару дней, пока он выписывался из госпиталя, метался по маленькому гостиничному номеру, ругался со своим начальством, настаивая на возможности остаться. К сожалению, это самое начальство имело слишком большое влияние, потому что, черт подери, являлось его родным отцом! А невозможно спорить с родителем, когда он повышает голос, требуя приезда сына. Его можно понять, он отпускает Сынхена в «горячие точки», как-то оправдывая его действия перед матерью. А потом узнает, что сын лежит в госпитале без сознания в далекой стране, а его напарник-корреспондент взят в плен. Тут не только голос повысишь от ощущения бессилия. - Тебя куда? – уточнил Дэсон, усаживаясь за руль своего автомобиля. Сынхен пристегнулся и посмотрел прямо перед собой, решая, куда ему стоит поехать в первую очередь. Вариантов было три. Чаще всего он сразу ехал в родительский дом, чтобы поприветствовать маму и сестру. Иногда Дэсон завозил его к нему домой. Чтобы была возможность сразу принять душ и придти в себя после долгого перелета и недосыпов во время командировки. И совсем редко он направлялся в телестудию, чтобы решить какие-то вопросы, просмотреть отснятый материал, подписать документы, поговорить с отцом. После чего сдавал все нужные медицинские анализы, ибо мало ли что можно понахватать в таких странах. Но в студию он всегда ехал с Чжиеном, ведь тот постоянно был полон энтузиазма и готов трудиться, хоть круглые сутки. Работать с ним над личными проектами, порой, было катастрофически тяжело. - К вам, - наконец выбрал Сынхен, устраиваясь на сидении поудобнее. У Дэсона был внушительных размеров минивэн, рассчитанный на большую семью. Именно такую его лучший друг всегда хотел иметь. И совсем скоро она у него появится. Дорога предстояла долгая, а Сынхен не рвался разговаривать. Его мысли все время были сосредоточены лишь на Чжиене. Но говорить о нем он не хотел. Слишком тяжело – затрагивать эту тему, когда сам ты ничего не можешь сделать. Толковать о собственном бессилии? Чхве терпеть не мог бездействовать, не в его натуре было сидеть на одном месте. И это чувство – метание раненного зверя по запертой клетке – выматывало с каждой минутой все больше. - Как Хаюн? – чтобы не молчать, спросил Сынхен. Эти встревоженные взгляды Дэсона, которые тот бросал на него каждые две минуты, начинали надоедать. Кан может молчать сколько угодно, чувствуя, что так его собеседнику лучше. Но сейчас его тоже терзала масса эмоций. Чхве понимал, что должен как-то успокоить, а своим отрешенным видом беспокоит друга еще больше. - Нормально, - лаконичный ответ был настолько неуместен, что Сынхен не удержался, взглянул на водителя с выражением: «Ты держишь меня за идиота?» Дэсон нервно хмыкнул и покачал головой. Хаюн – это, конечно, всегда важно. Но не это волновало его в данную секунду. - Я серьезно, Дэсон, - устало произнес Сынхен, стекая по сиденью и прикрывая глаза ладонью. Она была грязной, оператор поморщился и брезгливо вытер руку о штаны. Надо было помыться. - А как ты думаешь, хен? – на друга Дэсон больше не смотрел. Тему не одобрял и начинал заводиться. - Рассказывай, - будто разрешил Чхве, приготовившись выслушать, насколько он безответственный. - Разве я скажу тебе то, чего ты не знал? – Дэсон снова усмехнулся и лихо свернул на виадук. Его номера проводил зоркий глаз камеры, соображая, нарушил он правила или нет. – Хаюн на восьмом месяце беременности, а ты объявляешь, что снова уезжаешь снимать войну. Твоя мама кусает губы, просматривая даже ночные выпуски, вдруг выйдет что-то новое. А Хаюн встречает отца вопросом, известно ли что-то. Я понимаю, ты взрослый мужчина, занимаешься тем, что тебе нравится, отчасти пошел по стопам родителей. Но хоть представляешь, что творилось в семье, когда они узнали, что ты лежишь без сознания в сотне километров от нас, а Чжиена взяли в плен?! До этого тон его был до раздражения спокойным, но последнее Дэсон отчаянно выпалил и сбросил скорость, чтобы не натворить беды. - Что с Хаюн?! – Сынхен напрягся. Кан мог скрыть проблему, чтобы не тревожить его лишний раз. - Все с ней в порядке, - Дэсон вздохнул и снова набрал скорость, выезжая на автобан. – Волновалась, конечно… И до сих пор волнуется. Сынхен-хен, почему вы с Чжиен-хеном не можете снимать цветы в дендрарии, а? Почему вас тянет приключения искать? Неужели тебе не хочется видеть семью чаще? У тебя скоро племянник появится, а ты все на войну рвешься. Сынхен тяжело вздохнул и прикрыл глаза, откидываясь головой на спинку. Ему было плохо. Душу буквально выворачивало наизнанку. От слов Дэсона не стало легче. Конечно, он все это слышал неоднократно. Эту пластинку любил крутить отец, иногда заикалась мама. К монологу обычно добавлялись упреки, что пора заводить свою семью. Его друг об этом не заикался – знал правду. - Кто вообще додумался беременной женщине рассказать такие новости? – угрюмо пробубнил он. - Она услышала наш разговор с отцом. Больше они не говорили. Сынхен надеялся, что Дэсона не подмоет поинтересоваться о чем-то еще, несмотря на все распирающее желание. Кан оправдал его надежды, не проронил ни слова. Чтобы хоть как-то заполнить гнетущую тишину салона, включил радио. На волне вещал Ли Сынхен – говорливое создание, от которого у всех знакомых скоро грозила разрастись опухоль мозга. Чхве был как раз одним из таких знакомых. Его музыкальный час прервался сводкой новостей. Все тот же Сынхен быстро тараторил важные вести страны. - Остается неясной ситуация с плененным корреспондентом Южной Кореи – Квоном Чжиеном, - старательно выговорил он. В салоне напряжение вытянулось в тонкую струну. Сынхен с Дэсоном переглянулись, отмечая несправедливость этой жизни. Так старательно они избегали этой темы, а их общий знакомый ткнул в нее носами. – Власти ведут переговоры. Уже выдвинуты условия – за жизнь Квона Чжиена требуют выпустить из-под ареста одного из главных разжигателей конфликта в стране. Повстанцы видят в своем лидере оплот светлых идей и решительных действий, пояснили в правительстве. Окончательное решение еще не принято, официальных заявлений в прессу не поступало. А теперь к новостям Сеула… Больше его никто не слушал. Сынхен сообразил, что все это время впивался отросшими ногтями в ладони. Боли он не чувствовал. Он ничего не чувствовал сейчас. Пустота все еще давила на него со всех сторон. Ощущение, будто ты упал в бескрайний водоем и, уже оказавшись с головой под водой, понимаешь, что плавать ты не умеешь. Выбираешься на поверхность, отчаянно гребешь, но замираешь на месте. А тут накрывает волной. Одной, второй, третьей. И все они сокрушительные и соленые, как слезы. - Останови машину, - хрипло попросил оператор и судорожно схватился за ручку двери, собираясь выпрыгнуть на ходу, если его просьбу не исполнят. Дэсон тут же сбросил скорость, съехав на обочину. Они двигались вдоль пригорода Сеула, где располагался дом родителей Чхве. Оставалось буквально пару километров. Вдоль дороги возвышался массив частных домов, выстроенных в строгом порядке по четко определенной форме. Кучковалась сочная зелень, окрашивая микрорайоны в яркие вкусные цвета. Людей практически не было, за это относительно спокойствие люди и перебирались сюда. Автомобиль едва преодолел небольшой мост через реку. Сейчас русло почти пересохло, и водоем больше напоминал скучный ручей, заросший тростником. Сынхен тяжело навалился на побеленные перила, спрятав лицо в ладони. Сейчас ему было плевать на то, что руки грязные. Он весь грязный и никакой душ или баня это не отмоет. Чхве не издал ни звука и не оторвался от перил, вцепившись в них до побелевших пальцев. Дэсон топтался в отдалении, бросая тревожные взгляды на друга. Ждал того момента, когда можно будет подойти, чтобы не уязвить Сынхена и оказать необходимую ему поддержку. Он тоже переживал за Чжиена, знал его не меньше, но общался не так часто. Но считал его другом и знал, что это взаимно. А теперь этот друг в беде. Оба в беде. Пусть Сынхену ничего не угрожало, но представить страшно, что с ним будет, случись что-то с Чжиеном. Он отметил, что плечи Сынхена больше не вздрагивают, медленно подошел и уставился прямо перед собой. Пальцы сильно сжимали плечо друга, показывая, что он не один. А потом Дэсон приник к его спине, укладывая голову на ткань футболки и тяжело выдыхая в шею. Это было так давно, когда Кан успокаивал Сынхена таким образом. Кажется, тогда им было лет девятнадцать, и Чхве бросила девушка. Он так верил, что безумно ее любил, уже строил планы на будущее и собирался через пару лет сделать предложение. А тут оказалось, что она его бросила. Унизительно. По телефону. Даже не позвонила, а написала на почту. Смешно сейчас вспомнить, но тогда Сынхен был мрачнее тучи. Не плакал, нет. Курил (впервые в жизни так много и часто), смотрел в пол и молчал. Рука машинально то открывала, то закрывала крышку телефона. Дэсону было страшно. Он не любил, когда друг такой. Понимал, что лучше сейчас молчать, но и безучастным оставаться не хотел. Поэтому просто подошел, сел сзади и вот точно так же прислонился щекой к широкой спине. Сынхен, наконец, выпрямился, легко кивнув Дэсону в знак благодарности. Глаза его были красными, и он старательно отводил их. Все привыкли к тому, что Чхве Сынхен – это оплот силы и здравомыслия. А слабости он сам себе не прощал. Вот такая вот категоричность. - Поехали, - решил Сынхен и первым направился обратно к машине, смущенно почесывая нос. Дэсон вздохнул и последовал его примеру. Доехали они молча. Радио Дэсон на всякий случай выключил, мало ли, вдруг Ли Сынхену вновь придет в голову ознакомить слушателей с важными новостями. Едва Сынхен переступил порог, протащив за собой чемодан и половичок, зацепившийся за колесико, как его с ног едва не сбила Хаюн. Тонкие руки оплелись вокруг сильной шеи брата. Она буквально повисла на нем, а Сынхен старался не прижимать ее слишком сильно. Ее живот ощутимо упирался в него – девятый месяц беременности, шутка ли! - Живой, мой хороший, - шептала сестра, лишь немного отстранившись и начиная ощупывать холодными ладошками его лицо, заглядывая в глаза и стараясь убедить себя, что с ним все действительно в порядке. Случайно задела внушительный лиловый синяк на виске брата. В ответ Сынхен зашипел. – Ой, прости… - Все нормально, нуна, - он постарался улыбнуться, но, видимо, вышло не особо убедительно, Хаюн не поверила и лишь нахмурилась. Сынхен не удержался и приложил ладонь к тугому округлому животу. Хаюн чуть прогнулась в спине, упершись кулаком в копчик, потому что стоять ей так было тяжело. Зато брату удобнее щупать ее. Лицо младшего просияло, когда он почувствовал легкий толчок, отозвавшийся мурашками по всему телу. Он так соскучился по этому ощущению – чувству жизни. Улетая в эту чертову «горячую точку», точно так же прикладывал ладонь к животу сестры и клялся ей и своему будущему племяннику, что вернется живым и невредимым. Можно ли сказать, что он сдержал свое слово? Повернется ли его язык снова бросаться такими обещаниями? Видимо, в его глазах промелькнуло сожаление, потому что Хаюн снова притянула его к себе, по-матерински поглаживая ладонью по затылку, ероша волосы. И на эти короткие мгновения стало легче. У него волшебная сестра. Иногда он даже завидовал Дэсону, потому что ее нежность и теплота теперь принадлежат ему, а не брату. - Где мама? – поинтересовался Сынхен, с неохотой отстраняясь от сестры. - Она уехала на встречу с редактором, - Хаюн мило улыбнулась, оправляя на себе просторную одежду. Дэсон разулся и потащил чемодан Сынхена подальше с прохода. Предлагать ему унести его в комнату не стал, вряд ли оператор останется в этом доме надолго. Как и не стал настаивать подхватить багаж Чжиена. Хватило его взгляда тогда, в аэропрту. – Сынхен, папа приедет через полчаса. *** Было холодно. Стужа кусала оголенные участки кожи, без спроса пробиралась под одежду, проникала через кожу. Казалось, замерзли даже внутренние органы. Он считал, раз за разом – пульс был реже. Или это просто самовнушение? Стоило подуть на ладони, чтобы согреть их теплом своего дыхания. Но этого тепла он тоже не чувствовал. Как труп. Но нет, ведь сердце еще бьется, вырывается изо рта дыхание. Странно, что оно без пара. Есть еще мысли. Они крутятся в голове как-то тягуче и неприятно. Обычно они стремительны, им всегда тесно, они требуют решения, действия. А сейчас даже им, наверное, холодно. Чжиен стукнулся головой о стену. Просто так, чтобы почувствовать, что все еще живой. От стены тоже тянуло холодом. Но было уже все равно. Стоять не было никаких сил, ноги подгибались, не желая выдерживать веса тела. Сидеть посреди этой тесной каморки он тоже устал. Спина ныла, требуя хоть какой-то опоры. Зря он игнорирует увещевания своего тренера сидеть ровно. Поэтому он прислонился к стене и плевать на то, что так холоднее, все равно нет никакой возможности согреться. Еще несколько дней назад он изнывал от жары и мечтал о душе, чтобы смыть с себя пот. Казалось, что духота проникала кругом, липла вещами к одежде и волосами, к шее и лбу. Постоянно хотелось пить, а лучше утопиться, нырнуть поглубже в ледяной каньон, хлебая прохладу в избытке. Жаловался Сынхену на то, что так невозможно жить. Сынхен. Чжиен не знал, причиняют ли ему мысли об этом человеке больше боли или наоборот воодушевляют. Но думал о нем постоянно. Или просто вспоминал их общие моменты, над которыми они любили смеяться за бокалом пива в баре за углом телестудии. Или какие-то кадры, которые так ценил, но стеснялся о них разговаривать хоть с кем-нибудь. Они были важны для него, как память. Как память о Сынхене. Или думал о той ночи. Казалось, что это было так давно, когда Сынхен, не стесняясь, прикасался к нему в темноте ночи под грохоты выстрелов. Это было так дико и этого так не хватало. Сынхена не хватало. Из всей полноты воспоминаний остались только звуки выстрелов. Они раздавались постоянно. Чжиену казалось, что этот подвал, в который его закинули, как нашкодившего котенка, находится точно под центром боевых действий. Поковыряй немного землю, которую здесь никто не додумался оббить хотя бы фанерой, и на тебя обязательно свалится вооруженный местный житель. От мысли о подобном становилось и смешно и горько одновременно. Впрочем, не изменилась и жажда. Никому не приходило в голову, что Чжиен голоден или что он хочет пить. Часов восемь назад ему кинули бутылку воды – распоряжайся, как хочешь. О еде никто не подумал. Квон лишь вздохнул и попытался растянуть «удовольствие» как можно дольше. Но куда там. От голода уже урчало в животе. Чжиен старался не думать о подобном неудобстве. По сути, это меньшая из всех зол. Корреспондент изнывал от отсутствия информации. Время суток он знал лишь благодаря электронным часам на запястье. Обычно он носил совершенно другие, но в подобные командировки одевал что подешевле. Жалко было портить дорогие швейцарские часы. Но Чжиен совершенно не представлял, сколько его еще здесь продержат. Это было самым страшным. Умом он понимал, что здесь он лишь для того, чтобы его обменяли на более ценную душу в этой стране. Но от этого знания становилось не легче. Неизвестно, кого запросят у Кореи, и сможет ли она выполнить требования. Резонно ли им вообще менять его на кого-то. Сидя в подвале – метр на метр – перестаешь хоть сколько-нибудь ценить свою жизнь. И собственные свершения уже не кажутся такими уж выдающимися. И профессия не видится такой уж увлекательной и интересной. До боли в сердце и щипания в глазах хочется домой. Бросить все, отказаться от собственных стремлений и желаний и просто вернуться в Сеул. Что он там недавно говорил про уточек в пруду? Вот, именно их и снимать всю оставшуюся жизнь! У него получится, он привыкнет. Но зато его жизни ничего больше угрожать не будет. Чжиен не окажется в подвале, томящийся в ожидании приговора собственной жизни. И он никак, совершенно никак не способен повлиять на этот приговор. Чувство беззащитности душит сильными ледяными руками. С ним хочется бороться, но он понятия не имеет, каким образом. От бессилия слезы текут из глаз. Ему банально жалко самого себя. Поежившись, Чжиен закутался в тонкий пиджак поплотнее. Ему хотелось верить, что он чувствует Сынхена. Не может быть, чтобы ткань так быстро потеряла запах его кожи. В подвале стоял отвратительный запах. Квон почувствовал его особенно остро, когда только попал сюда. А потом принюхался и совершенно не различал. Но каждый раз зарывался носом в отвороты пиджака, желая вдохнуть Сынхена. Сверху, где располагался люк, скрывающий вход, послышался скрежет. Чжиен с содроганием вглядывался в темноту, пока не появилась тонкая полоска света, как полумесяц на ночном небосклоне. К нему зачем-то пожаловали его мучители.