Прайм-тайм

Извините за задержку =_= И на следующие мои выходные проды тоже не будет. Автор улетает в Москву на концерт. Пожелайте мне удачи. А вам приятного прочтения)) Сынхен отбивал нервную дробь ногой. Ворс ковра глушил этот звук, не позволяя присутствующим раздражаться по мелочам. Мрачный взгляд оператора неотрывно следил за отцом, разговаривающим по телефону. Так хотелось вырвать у него трубку и, наконец, нормально обсудить сложившуюся ситуацию. Но родитель – деловой человек – вряд ли оценит выходки сына. Как бы он ни понимал состояния своего чада, но быть ребенком не позволял ему ни в десять лет, ни уж тем более сейчас. Они вдвоем сидели в его кабинете, обставленном тяжелой темной мебелью. Багровые портьеры, прибитые массивными гардинами, нисколько не облегчали интерьера, лишь нагнетали еще больше. Сынхен, предпочитавший легкость и хайтек, не любил находиться в этой комнате. Она будто принижала тебя, какого бы статуса ты ни был. Единственный король и глава здесь был его отец, уверенно чувствующий себя в громоздком кожаном кресле, придавленный широким дубовым столом. - Что решили? – нетерпеливо воскликнул Сынхен, стоило отцу отложить телефон. Он понимал, что это невежливо – не поинтересоваться у родителя, как его дела, что происходит на телестудии и как дома. Он не был в Корее три недели, за это время много что могло произойти, но сообщить было некому. Только вот поглощающее беспокойство за Чжиена давило в нем любые проявления воспитания и заботы о любимой семье. Хенсок прекрасно понимал беспокойство сына, поэтому ни словом не упрекнул его в неучтивости. Устало запустив пятерню в уложенные волосы, тяжело вздохнул, готовясь к сложному разговору. Ради него он и приехал домой в разгар рабочего дня. Ему хотелось видеть Сынхена, убедиться что с ним все в порядке и объяснить ситуацию. И сейчас он с долей досады смотрел на его лиловый синяк, заливший весь висок. Хотелось отругать ребенка за его беспечность, за то, что его тянет на приключения. Нет, не его, за приключениями всегда стремится Квон Чжиен, а Сынхен повсюду следует за ним, как личная охрана. Кажется, продюсерам телеканала уже не приходит в голову другого варианта, кроме как ставить Сынхена постоянным оператором во все командировки Чжиена. Они как сиамские близнецы в глазах всей телестудии. И это не устраивало Хенсока. Не такого будущего он хотел для своего сына – быть неизменной тенью взбалмошного корреспондента, неспособного усидеть на одном месте дольше месяца. И теперь Квон Чжиен действительно попал в переплет. Потянуло же их на эти съемки. Хенсок не давал на них разрешения, и был очень недоволен, когда узнал, что подобное разрешение есть у БиБиСи. В результате, СМИ Кореи живут уже который день в напряжении. А его собственный сын похож на загнанного в клетку зверя. Главе телеканала не нравится привязанность Сынхена к Чжиену. Но попытайся сейчас их разлучить, и оба просто уйдут на другой канал, даже не обернутся. Сейчас это нормально – метаться с одного источника на другой, в поисках более выгодного предложения. Другое руководство и не подумает их разъединить. Предчувствуя грядущую бурю в лице собственного чада, Хенсок, стараясь ни в коем случае не терять лицо, произнес: - Чжиена не будут обменивать. Казалось, даже воздух вокруг застыл от удивления. Как-то неожиданно стало тяжело дышать ему, Хенсоку, человеку, привыкшему в любых ситуациях мыслить хладнокровно и принимать решения твердо и уверенно. Он смотрел на собственного сына и понимал, что более пугающего зрелища не видел никогда. Даже, когда Сынхен в детстве чуть не утонул в океане, наглотавшись воды в шторм, не было так страшно, потому что родителя в тот момент захлестывал адреналин, не позволяя панике раскинуть тонкие сети. Тогда он мог что-то сделать сам, тогда рядом были спасатели, отлично выполняющие свою работу. А сейчас рядом не было никого. Даже жены, которая одним своим присутствием придавала сил и уверенности. Которая наверняка смогла бы успокоить Сынхена. Но Хенсок был один на один с собственным сыном. И сыну уже не десять, он взрослый сознательный мужчина, живущий своей головой и принимающий решения сам. Его заставили прилететь обратно в Корею, отгородили от попавшего в беду Чжиена, а теперь говорят, что этого самого Чжиена он обратно не получит. На лице Сынхена не было удивления, злости или элементарного негодования. В глазах застыла пугающая растерянность. Это Чжиен мог себе позволить впадать в панику, делать глупости или яриться. Но Сынхен был всегда центром спокойствия и рассудительности. А сейчас был похож на маленького ребенка, которому сказали, что семья не едет в парк развлечений, когда он так на это надеялся. Он надеялся, нет, Сынхен был уверен, что все эти требования – сплошная формальность. Преступника, сколь бы он ни был опасным, выпустят, потому что на кон поставлена жизнь человека. Не какого-то не менее опасного головореза, а обычного обывателя, который не имеет отношения к войне. Как тут вообще можно сравнивать? А если у Чжиена молодая жена и маленький ребенок? А если он единственный кормилец престарелых родителей? А если его Сынхен ждет здесь, в Корее. Ждет и знает, что ему дальше делать с Квоном. Совсем недавно узнал, за пару часов до их расставания. И не успел рассказать. Как же… - Почему? – и голос был не менее растерянным и очень хриплым. У Хенсока сжалось сердце. Ему очень хотелось как-то подбодрить сына, заверить, что все будет хорошо. Обязательно будет. Только лгать сейчас было последним делом. - Они запросили слишком много, - как можно более спокойным тоном произнес отец. Сейчас он не мог смотреть в черные глаза напротив. Это ведь невозможно! И в кого у него такая бездна? Взгляд самого Хенсока гораздо мягче, а у матери более теплые карие глаза. А здесь же пропасть! – Этот преступник сейчас находится в тюрьме Франции. Французское правительство отказалось отдавать его, потому что только на их территории он совершил три теракта, унесших с собой человеческие жизни. Он приговорен к пожизненному заключению в одиночной камере. - А Чжиен – не человек? – Сынхен не умел сдерживать свой гнев. Старался быть как можно дольше спокойным, но если уж сильные эмоции захлестывали его, то подавить их, пока не пройдет буря, у него не получалось. Хенсок неоднократно видел сына в таком состоянии. И каждый раз даже он – взрослый сильный мужчина – пугался, понимая, что не стоит лезть под горячую руку. - Сынхен, они пытались найти выход. Все прекрасно понимают, что приговаривают невинного человека. Но тут встал выбор – одна жизнь или десятки, а то и сотни. Кажется, это были самые глупые слова, которые мог сказать Хенсок в присутствии сына в таком состоянии. Сейчас Сынхена ни капли не волновали какие-то неизвестные ему мифические жизни. Он в глаза не видел людей, которые, возможно, в будущем могут погибнуть. Все что он знал – это Чжиен. Дорогой его сердцу человек, друг, напарник и черт его знает, кто еще. И жизнь Чжиена посмели прировнять к каким-то там невиданным душам?! - Какого черта?! – взревел Сынхен, вскакивая и откидывая ногой от себя кресло. Мебель была тяжелой, и ее даже при уборке было сложно передвинуть. Но сейчас кресло подалось и со скрипом отъехало, сгребая за собой массивные складки ковра. Одним движением он смел со стола все, что смог достать: латунные часы, золоченую табличку с именем Хенсока, предназначенную для деловых встреч, блокноты и стопку бумаг. Клавиатура, царапая лакированную поверхность, съехала последней, повисла на длинном шнуре, ударившись о ножку стола. Сынхен тяжело ударил ладонями, нависая над отцом. Тот невольно подался назад, одним взглядом прося ребенка успокоиться. Но куда там. - Сынхен, никто не поставил крест на этой ситуации, - продолжая держать тон, выговорил Хенсок, торопливо поправляя галстук. Это спокойствие бесило сына еще больше. – Правительство продолжает искать выход. Вмешались американцы, они обговаривают возможность нападения, чтобы силой отбить у них Чжиена. Их вооружение уже давно находится на территории страны. Ты ведь понимаешь, что мы многого не знаем и не узнаем никогда. Любая война – это не столкновение силы, а схватка властей. И есть люди, которые искали повод, чтобы сделать шаг. Чжиен стал этим поводом. Теперь у них есть прикрытие. - Да им плевать на Чжиена! – не унимался Сынхен, вновь треснув ладонями по столу так, что клавиатура вновь начала раскачиваться. – Они перестреляют там всех, и его в том числе! По большей части Сынхен был прав. Они начнут нападение, прикрываясь предлогом спасения корейского корреспондента, но в пылу битвы могут и забыть о своей благородной миссии. Им тоже плевать на жизнь Квона Чжиена. Удастся спасти – герои, не удастся – если и не убьют парня, то забудут его на территории вооруженной до зубов страны. А один он вряд ли доберется до ближайшего корпункта или посольства. - Но это единственный выход… - Он не разумный, отец! - Но у нас нет другого, - настаивал на своем Хенсок. Настаивал твердо, буквально напирал на Сынхена, не позволяя сомневаться в своих словах. Это у него всегда выходило превосходно. Между ними повисла тишина. Оба мужчины смотрели друг на друга, ведя немое противостояние. Даже моргнуть сейчас – проиграть. Лицо Сынхена было перекошено гневом, пылало негодованием, глаза прожигали дыры. Но Хенсок был спокоен и даже холоден. В душе у него все сжималось от сочувствия и ощущения ирреальности ситуации. И Сынхен проиграл, отвел глаза первым, низко склоняя голову. Кажется, он начал успокаиваться. Хенсок уже облегченно выдохнул, думая, что самое страшное пережить удалось. Но в этот момент его сын, тяжело оттолкнувшись от стола, выдал: - Я лечу обратно, - грубым тоном и уже развернулся, чтобы выйти из комнаты. Хенсок растерялся. Он смотрел в широкую спину ребенка, лихорадочно соображая, как можно остановить его. Не запереть же парня в собственном доме и никуда не выпускать. Ему не пятнадцать. - Нет! – излишне громко выпалил глава телеканала, показывая свои эмоции. Сынхен все еще был слишком зол, поэтому не уловил изменившегося тона, иначе смог бы этим манипулировать. И эта промашка сыграла с ним злую шутку. - Что? – спросил он, остановившись возле дверей и схватившись за прохладную ручку. Ладонь была мокрой и горячей. – Почему? – для него сейчас это был единственный логичный выход. Не важно, что он будет делать в этой «горячей точке». Плевать, что без запроса телеканала его даже на границу не пустят, отошлют в ближайшую страну, где спокойнее для туристов. Но это в любом случае ближе к Чжиену. Создается эффект присутствия и собственная беспомощность ощущается не так болезненно. - Подумай о Хаюн! – воскликнул Хенсок, ощущая себя погано, как никогда. Сейчас он грубо играл на теплых братских чувствах Сынхена к собственной старшей сестре. Использовал дочь, чтобы удержать сына от беды. – Она и так переживала за тебя весь этот месяц! Хаюн вот-вот родит, не ускоряй этот процесс своими выходками! Я понимаю, как тебе важен Чжиен, но он твой друг, а мы – твоя семья! Сынхен, если бы ты мог что-то изменить сам, я бы не стал тебя держать, как бы это опасно ни было. Но сейчас ты там бесполезен. Ты нужен здесь, своей семье, своему племяннику, который на днях появится на свет… Хенсок потерял нить собственной пламенной речи, чувствуя горечь, подступающую к горлу. Сейчас ему стало действительно жалко и Чжиена, оставшегося маленьким человеком в воюющей стране. И Сынхена, задыхающегося от своей беспомощности. И себя, такого всесильного, но неспособного помочь дорогому ребенку. И Хаюн с Дэсоном, которые, вместо забот о будущем ребенке, кусают локти из-за лучшего друга и старшего брата. И жену, которая практически перестала спать по ночам. Сынхен сжал челюсти, отчего его подбородок отяжелел. Взгляд, где секунду назад плясали обжигающие искры гнева, потускнел. Он молча открыл дверь и вышел, не сказав отцу своего окончательного решения. Но Хенсок был уверен, что на этот раз его сын останется дома. *** Казалось, что люк открывается мучительно долго, будто кто-то поставил съемку на замедленный режим. Или это сознание, съежившись от очередного приступа страха, выдавало все в столь размытом содержании. Наконец, крышка отъехала окончательно, с тяжелым звоном упав на землю. Чжиен, прикрыл глаза, привыкшие к потемкам подвала, рукой. Яркий дневной свет резанул от сетчатки глубоко в голову, отозвавшись болью. По грязному сырому склону, заменявшему здесь ступени, быстро спустился человек, закутанный в военную форму и увешанный оружием. В загорелых руках уверенно покоился автомат. Незнакомец, в спину которому бил свет, казался черным, невозможно было разглядеть ни лица, ни деталей одежды. Чжиен и не пытался. Он так и не определился, как лучше себя вести с этими личностями. Стоит ли смотреть им прямо в глаза, показывая, что ты не жалкая размазня и покорно умирать ты не собираешься. Или же лучше валиться при виде них на колени и дрожать, как осиновый лист, ожидая снисходительности к собственной персоне. На первое не хватало смелости, второе не позволяла гордыня. И Чжиен остался сидеть в углу, прикрывая лицо грязной ледяной рукой. Солнечный свет лизнул его фигуру, но тепла он не почувствовал. На фоне этого военного кореец казался особо миниатюрным и беззащитным. Этот факт не вселял уверенности в собственные силы, что угнетало пленника еще больше. Его надсмотрщик быстро заговорил на собственном языке. Видимо, обращался он к Чжену, потому что смотрел именно на него. Но Квон даже примерно не мог предположить, о чем ему толкуют. Может, рассказывают о причинах его попадания сюда, или рассуждают, как собираются убить, или, не дай Бог, решили поведать о том, что и Сынхена они зацепили с собой. Две невинные жизни в переговорах всегда лучше, чем одна. Ведь, если так подумать, Чжиен не имел представления, что сейчас с его оператором и куда его дели после того, как его самого утащили связанным в логово врага. Вполне вероятно, что Сынхен сейчас находится в точно таком же подвале, и их с Квоном разделяет толстый слой глины и песка. Если так, то Чжиен желает находиться в заточении вместе с Чхве. Рядом с ним не так страшно. Военный, наконец, сообразив, что его стрекотание пленник не понимает, замолчал и грозно уставился на Чжиена, будто тот виноват, что не знает его наречия. Квон знал три языка, мог понять еще три, но слог этой страны был для него неведом. И объяснить этой простой истины он тоже не мог, потому что этот человек, что сейчас возвышался над ним подобно палачу, кроме своей речи не знал вообще никакой. И гордился этим. За три недели своей командировки в этой стране, Чжиен понял одно – терпением и спокойствием эта нация не отличается в принципе. Именно поэтому их неудовольствие постоянно выливается в вооруженные конфликты, от которых, в первую очередь, страдают они сами. И этот человек тоже не был оплотом здравомыслия. Уяснив, что его не поняли, военный пришел в бешенство. Залопотав что-то с удвоенной скоростью, он в два шага сократил между ними расстояние, грубо дернул Чжиена за ворот пиджака, поднимая в воздух, как нашкодившего котенка и кинул на середину подвала. Квон не успел ни возмутиться, ни оказать сопротивление, просто пролетел метр и больно приземлился на четвереньки. От боли даже в глазах потемнело. Оказалось, что он упал совсем неудачно – под колено попал камень, впившийся острыми краями в кость. Унижение позой и обращением утонуло в резкой вспышке боли. Чжиен уткнулся головой в скрещенные руки, кусая губу, чтобы не завыть. Но и пожалеть себя, оклематься ему не дали. Военный подошел к нему, впечатав тяжелый ботинок в спину пленника. Чжиен, не ожидавший применения силы, неловко завалился набок, как мешковатая кукла. Оказавшись лицом к противнику, не успел даже взглянуть в его лицо, окруженное тенью, как тот же ботинок ударил его в живот. Без предупреждения, больно, до тошноты. Чжиен закашлялся, скрючившись в позу эмбриона, прижимая локти к животу. Хотелось вздохнуть, но не получалось. Перед глазами расплылись круги. А за одним ударом последовал второй. Все тренировки в спортзале, который он посещал последние три года, сейчас совершенно не имели смысла. Не получалось ни сгруппироваться, ни отрешиться от боли. Потому что страшно. Это не пустая подворотня в темноте Сеула, где на тебя напала пара подростков, не умеющих даже бить в полную силу. Это взрослый мужчина, умеющий причинять боль, неоднократно убивавший людей. В нем не осталось ничего живого, кроме бездушной общей идеи, лишенной смысла. Когда Чжиен приготовился ощутить третий удар, его не последовало. Военный вновь обхитрил его. Вместо удара ногой в живот, он уткнулся тонким дулом винтовки в пульсирующий висок. Сквозь шум боли и собственного хриплого дыхания, Чжиен расслышал щелчок предохранителя. Этот звук показался одиноким и гулким в тишине сознания, замершего от страха. Вся боль мгновенно ушла, дыхание прервалось, сердце перестало биться от ужаса. И мысль, что это конец вдруг стала какой-то родной, единственно возможной в подведение итогов сложившейся ситуации. Корреспондент подумал о своих родителях, затаившихся в ожидании приговора их сыну. Интересно, им рассказали о его пленении раньше, чем они услышали это в вечернем выпуске новостей? Чувствует ли мама, которая так всегда гордилась особой связью с сыном, что ему осталось жить считанные секунды. Рядом ли с ними Дами? Так хотелось бы их сейчас увидеть. Он не может сказать родным, что все в порядке, он даже Сынхена в этом убедить не способен. Никогда. Все эти мысли, запутавшись в клубок, прокатились в голове за секунду, отозвавшись болезненным спазмом в замершем сердце. Слеза, скатившаяся по переносице, была горячей, даже обжигающей по сравнению с холодом кожи. Чжиен судорожно вздохнул, совершенно уверенный, что это в последний раз. Дуло автомата убеждало его в этом. Тот факт, что его ударили означал, что никакого обмена не будет. В противном случае, они бы не тронули пленника, он им нужен. И Чжиен умрет, не зная, что же на самом деле случилось с Сынхеном. Не увидит его больше никогда. В кармане джинсов лежит телефон. Странно, но его не отобрали, когда обыскивали. Видимо, тоже знают, что мобильный здесь бесполезен - сеть не ловит. А у этого еще и зарядка садится. Но ее бы хватило, чтобы найти ту совместную фотку в международном аэропорту Китая, где они совершали пересадку по дороге сюда. Их последнюю общую фотографию, которая, по мнению Чжиена, получилась очень удачной. Но он не увидит даже ее.