Прайм-тайм

В ту секунду, когда Чжиен смело простился со своей жизнью, решив, что она оборвется именно так нелепо и несправедливо, эта самая жизнь глумливо усмехнулась, как бы говоря: «Парень, ты рано расслабился». Слепящий, горячий, солнечный свет вновь пропал – в проходе кто-то появился. Послышались торопливые шаги и гневный окрик. Чжиен не знал, его ли звали, но все равно открыл слезящиеся глаза. Вернувшийся свет нещадно полоснул по роговице, заставляя прищуриться. Корреспондент видел только размытую тень вновь прибывшего. Над его головой явно происходили судьбоносные действия. Разговор на повышенных тонах перерастал в перепалку. Чжиен знал, что эти люди – народ вспыльчивый, могут и за оружие схватиться, если что-то не поделят. Хотя, что им делить, они даже толком не знают, за что воюют. Речи Квон совершенно не понимал, голову поднять не решался, чтобы хоть как-то восстановить картинку происходящего. Не понятно было, на чем они сошлись, но ноги у самого его лица зашевелились, отстранились и исчезли совсем. Еще слышна была перепалка, но становилась все менее понятной – оба военных ушли, оставив его лежать посреди собственной земляной темницы. Вновь противно заскрипел люк, вызвав мурашки по всему телу, скрыл последние остатки света и замер, сравняв потолок в единое черное полотно. Его оставили в покое. Чжиен еще какое-то время просто лежал, стараясь унять дрожь в теле, восстановить дыхание после ударов, собрать остатки сил. Думать не получалось. Мысли были короткими и несвязными. То вспоминался отдых на берегу океана прошлым летом, то собственный племянник, открывающий подарки на Рождество, то первый день приезда сюда, когда потеряли их багаж в аэропорту, то Сынхен, так беззастенчиво обнимавший возбужденного Чжиена. Сынхен. Может, стоило спросить у этих фанатиков, где они держат его, и держат ли вообще? О том, что языка он не знает, ему в голову так и не пришло. С громким кряхтением Чжиен вернулся в свой угол. Там было ни теплее, ни мягче, ни безопаснее, но этот грубо вытесанный тупик стен казался родным. Подумав об этом, Квон тихонько засмеялся, хватаясь руками за живот, где так сильно еще пульсировала боль. Кажется, по щекам все еще текли слезы. Слезы облегчения, отпустившего страха, неясности перед будущим и еще много чего, что выливалось в безмолвную истерику. Отголоски бушующего адреналина еще сотрясали тело. Его бросало то в жар, то в холод, как при лихорадке. Испарина на коже постепенно высыхала, но одежда все еще липла. Чжиен был сбит с толку. Не знал, радоваться ли ему своему внезапному спасению. Ведь это только отложенная на неопределенное время, но неминуемая казнь. С ним играют, как кошка с мышкой. Сейчас корреспонденту дали возможность передохнуть, заставили поверить, что опасность отступила и фортуна на его стороне. Но что им мешает передумать уже в следующую минуту, вновь сдвинуть этот чертов люк и пристрелить Квона с порога. По всей видимости, уже ничего. Когда паника потихоньку отступила, заняв на время место в уголочке, журналист лихорадочно начал обдумывать возможные пути развития ситуации, будто играл в кости с собственной жизнью. Но пока он был способен думать и рассуждать, все остальные страхи и сомнения уходили. В любой ситуации голова должна соображать и искать выходы. Чем больше будет вариантов альтернативы, тем больше шансов у него. Итак, как уже понял Чжиен, менять его на кого-то, кто нужен был этим людям, правительство не стало. Это был очевидный поворот событий – значит, запросили слишком многого. Интересно, как Сынхену, если он выбрался живым, сообщили об окончательном решении? Телебашня Сеула еще на месте? Видимо, первый его незваный визитер – горячая голова, пылкая кровь – решил дальше не церемониться с пленником именно из-за отказа в обмене. Иначе зачем ему тут силу оружия демонстрировать. Да, и очевидно, что он был зол. Но почему же собственный соратник остановил его? Жизнь Чжиена для них уже никакой ценности не представляет, отказ они уже получили. Смысла держать заложника больше нет. Правда, оставался еще вариант унять свой аппетит и попросить кого-то менее значимого для обмена. Да, на их месте Квон поступил бы именно так. Они ведь не настолько глупы и категоричны, что упрутся рогом лишь в одного важного для них человека и поставят ультиматум – либо он, либо никто. Впрочем, от этих людей всего можно ожидать. Глупость нынче в почете. Если они не станут выдвигать повторные требования, то что ждет Чжиена? Не будут же они держать его тут вечно, пока не настигнет естественная кончина. Была еще вполне очевидная надежда на силовиков. Война не стоит на месте, она играет борющимися сторонами в шахматы, расставляя их по доске страны, как ей того угодно. Сегодня эти военные здесь, а завтра их могут оттеснить на десятки километров. Или они решатся на еще одно наступление. И тогда пленник свободен, ведь тащить его с собой нет никакого смысла. Если не пристрелят, то оставят здесь. Идея казалась не самой плохой, за исключением одного изъяна. А пришедшие на место одних другие вообще будут знать, что заложник был, и держат его именно здесь? Понятно, что новость о плененном корреспонденте из Кореи уже сотрясла мир волной негодования. Но война идет внутри страны, а здесь мало тех, кто следит за мировыми новостями. Насколько Чжиену известно, вмешательства извне с целью наведения порядка еще не было. Рвались американцы, любящие раздувать конфликты на ровном месте, показать себя, но были и ярые противники такого поворота на мировой арене. Не будут же из-за одного корреспондента Кореи целые страны менять своего решения. Хотя, когда военные по глупости трогали представителей СМИ, это всегда плохо заканчивалось для первых. Чжиен подогнул колени, обняв их руками, и уткнулся в них носом. Эта поза всегда его успокаивала. Что бы он ни надумал, ситуации это не изменит. Оставалось только ждать. Бездейственно, как ягненок на жертвенном одре. Пожалуй, хуже раскладки не придумаешь. Проще было лежать на полу с дулом у виска. Тогда Квон хотя бы имел точное представление, что вот сейчас он умрет. И не томилось тело в ожидании выстрела. А сейчас его всего скручивало от желания вскочить и начать что-то делать. Но здесь он мог лишь наматывать круги по собственной темнице. Поэтому он ждал. Не знал, чего, но ждал. У него не было иного выхода. *** Одинокие шаги по тяжелой паркетной доске гулким эхом отражались от стен. Где-то впереди на полу маячил протертый ковролин, но до него еще надо дойти, а пока стоит терпеть стук собственной подошвы, сжимать ладони в кулаки и надеяться, что тебя заметит как можно меньше народа. Не заметить Сынхена было крайне сложно. Он был довольно высоким, статным и занимал собой львиную долю узкого коридора в этом крыле. Его фигура, затянутая в светлый пиджак и песочные брюки, особо выгодно выделялась на фоне панельных темных стен, а тень придавала лишь четкой очерченности образу. Если бы ему действительно кто-то попался на пути, то несомненно бы отметил непривычность внешнего вида. Все знали Сынхена, как человека педантичного и придирчивого к мелочам. На его футболках не было невыглаженных складок, его обувь не бывала в пятнах прошедшего дождя, его волосы не трепал ураганный ветер за окном. Сейчас же, казалось, что как раз он и запутался в его голове, проникнув не только снаружи, но и внутрь. Отросшие за месяц волосы небрежно падали на лоб, елозили шею и боязливо касались белоснежного ворота пиджака — результат неоднократного запускания пятерни в шевелюру. Знак отчаянности придавал ему столь непривычный вид. Всегда черные и чуть насмешливые внимательные глаза скрывались за темными стеклами очков. Надеты они были так глубоко на переносицу, что длинные ресницы некомфортно елозили по стеклам. Но так было проще. Можно и не улыбаться натянуто, никто не поймет, о чем говорят глаза. Дверь в монтажную уже показалась за поворотом. Сынхен облегченно выдохнул, поудобнее перехватывая кожаную сумку на плече и хватаясь за металлическую ручку. Ему надо было зайти в бухгалтерию и подать заявление об отпуске, написать объяснительную о причине разбитой камеры, которую он даже по частям не привез обратно в Корею, зайти к отцу, в конце концов, и поздороваться. Но вместо этого оператор упрямо направился в монтажку. Там спокойно. Сейчас шел дневной выпуск новостей. На полчаса телестудия погрузилась в относительное спокойствие, каждый занят своей работой, сосредоточенной возле камер. Поэтому коридоры почти пусты, а в кабинетах нет привычного жужжания множества голосов. В монтажной было темно. Верхний свет весь погашен и лишь горят множеством ярких голубых глаз мониторы компьютеров, развернутых, как зеркала-трюмо в старых квартирах. Сынхен лениво бросил свою небольшую сумку на старый продавленный диванчик, стоящий сразу возле входа, поправил очки, которые неприятно давили на переносицу, и прошел глубже в комнату, туда, где за тонкой соломенной перегородкой всегда сидел один и тот же человек. – Ждал тебя именно в это время, - мягким тоном произнес мужчина, сидящий у монтажного пульта и легко перебиравший пальцами клавиши. Он поднял красные от недосыпа глаза на друга и вымученно улыбнулся. Совсем легко, только этими самыми красными глазами, а Сынхену вновь стало легче, как вчера, от вида радостного Дэсона. Его друзья были для него бальзамом на душу. - С возвращением. – Не самая удачная поездка выдалась, - мрачно хмыкнул Чхве, пожимая широкую ладонь и дергая мужчину на себя. Крепкие мужские объятия, синхронное похлопывание друг друга по спине, выражая поддержку и просто по привычке. Енбэ отстранился первым, грузно упав обратно на стул, отчего тот недовольно заскрипел и просел. – Как ты? - в этом вопросе был весь Енбэ. Если он не спросил об этом при встрече, значит, у него у самого что-то случилось и пора начинать беспокоиться. И вопрос этот никогда не задавался им из вежливости. Он просто считал обязанным узнать, что с близкими людьми действительно все в порядке. – Паршиво, - честно ответил Сынхен, потянулся и заглянул в кружку, стоящую у самой руки его друга. В неверном свете жидкость внутри казалось черной, как деготь. Чхве склонился и вдохнул, тут же поморщился — кофе. Постоял, переминаясь с носка на пятку, а потом хлебнул большим глотком, скривился и высунул язык, показывая, насколько ему не нравится этот вкус. Енбэ усмехнулся и покачал головой. - Выглядишь соответствующе, - любезно оповестил монтажер, коротко глянув на экран, где застыла корреспондент на фоне бушующего океана. По-моему, сегодня объявляли штормовое предупреждение. Чхве невнимательно слушал утренний выпуск новостей. - Я сегодня разговаривал с твоим отцом, - протянул Енбэ, поводив пальцем по кодировщику, глядя, как остаются на пластиковой поверхности влажные следы. В глаза друга он смотреть отказывался. От этого у Сынхена появлялось неприятное ощущение, будто Чжиена уже все похоронили. Это злило. - И что нового он сказал тебе? – кажется, интонация говорила о недовольстве оператора больше, чем выражение лица, потому что его друг быстро поднял глаза и нахмурился. - Объяснил единственный шанс освобождения Чжиена, - аккуратно пояснил монтажер, наблюдая, как Сынхен вновь глотает его кофе. Пить его, по мнению самого Енбэ, было уже невозможно – напиток остыл раньше, чем он успел растворить в нем сахар, и теперь это была откровенная гадость. Но Чхве глотал с таким выражением мстительности на лице, будто пьет кровь своего врага. – Сынхен, успокойся. - Енбэ, не будь тем, кто нарвется на грубость, - холодным тоном посоветовал ему оператор, с громким стуком поставив кружку обратно на стол. - Это не мы отобрали у тебя Чжиена, - напомнил ему друг, но был прерван. - Почему у меня?! – громко спросил Чхве и тяжело навалился на противоположный стол. Кажется, сел задом на пару клавиш, но из-за его спины Енбэ не смог оценить масштаб происшествия. Да, и плевать, там до сих пор утренний выпуск висит. – Почему вы все приписываете Чжиена ко мне? А вас он не интересует? Он твой лучший друг, Енбэ! - Только ты мечешься тут, как тигрица, у которой отобрали малыша, - уверенно заявил Дон, наконец, посмотрев в лицо своему собеседнику. Маневр был неудачный, потому что увидел он только свое лицо, освещенное мониторами, в стеклах солнцезащитных очков. - Потому что мне не все равно! – рявкнул раздраженный Сынхен. - Никому не все равно, хен! Даже уборщица, что здесь работает, переживает за Чжиена. Но от того, что ты громишь мебель в своей квартире, ничего не изменится! Чжиена ты не спасешь! - Мебель переживет, а что мне делать? – в отчаянии воскликнул Сынхен, подавшись вперед. – Что я… Чхве замолчал и отвернулся, поджав губы. Сформулировать свои опасения вслух он не мог. Хватало и того, что эти переживания сжирали его изнутри. Из-за постоянных накручиваний себя невозможно было толком спать, есть, вообще что-либо делать сознательно. Сплошные рефлексы остались. Действительно, как у животного. Енбэ не надо было объяснять более подробно. Он все прекрасно понимал. Сам переживал не меньше, но у него было больше поводов отвлечься – работа, семья, Сынхен. Все-таки, к нему надо было приехать вчера вечером и поддержать. Может, стоило и напиться, чтобы терзания отступили хоть на одну ночь. Но почему-то Дон так и не решился подняться. Приехал, посидел в машине перед домом оператора, а потом уехал. Не был уверен, что его поддержка так уж облегчит жизнь друга. - Пойдем, выйдем куда-нибудь на обед, - вместо бессмысленных слов поддержки предложил Енбэ, с готовностью поднимаясь первым. Если он прошляпил возможность подставить плечо вчера, то хотя бы сегодня силой впихнет в упрямого Сынхена порцию еды. А лучше две. Потому что он сильно сомневался, что его друг что-то ел с момента прилета. Если Хаюн не накормила его вчера дома, то точно голодал вторые сутки. Спорить Чхве не стал. Тяжело отлепился от стола и зачем-то ощупал карманы пиджака. Ничего из них он не вынимал за время нахождения в монтажке. Но все равно старательно по ним хлопал. Ничего он в них сроду не носил. Любой предмет в карманах ему доставлял дискомфорт. - Твоя сумка на диване, - на всякий случай напомнил Енбэ, с интересом наблюдая за происходящими непонятными действиями. Сынхен явно не отдавал отчет, что делает. В момент, когда оператор перевел взгляд на своего друга, со стороны дивана послышалась мелодия мобильного Чхве. Кажется, этот звук заставил хозяина очнуться. Сынхен уверенно направился к сумке, покопался в ней, извлекая телефон на свет. Долго смотрел на экран, наблюдая мигающую фотографию вызывающего, пару раз моргнул и ответил. В монтажной царила тишина, не считая мерного гула многочисленных процессоров и бесперебойников, поэтому даже Енбэ отчетливо услышал знакомый голос Ли Сынхена, взволнованно выпаливший в трубку: - Хен, это правда, что Чжиена освободили?!