Пантера и Клубника

#8: Первый поцелуй

Видеть ее лицо и не сметь дотронуться. Улавливать чутким кошачьим ухом каждый оброненный из приоткрывшихся губ выдох, клацать зубами, хватая теплый воздух, но всё равно так же замирать в сантиметре от факта первого поцелуя. Дьявольская гордость! Гриммджоу Джагерджак всегда добивался всего, что хочет, когда хочет и от кого хочет — «королем» он себя вовсе не для красного словца величал! Разрывать врагов в клочья, мелкой шушерой хрустеть на зубах, от брыкавшихся самок брать всё, просто брать в любом количестве и в любое время бесконечной ночи Уэко Мундо — пустые любого пола и вида преклоняли головы пред адьюкасом, арранкаром, эспадовцем Гриммджоу, ибо дикая дурная сила его внушала страх, а гордый лютый пронзительный взгляд убивал своей категоричностью. За всю свою жизнь он ни разу не получал отказ, потому как… и не спрашивал никого что ему делать. Хотел убивать — так убивал, хотел сражаться — сражался, хотел трахать — трахал. Вырывать страстные стоны из глоток было для него так же возбуждающе, как вырывать сердца из грудины. Тогда за чем сейчас дело стало? У Куросаки — талант его бесить и длинные ресницы. Совсем не рыжие, как раздражающего цвета лохмы, и совсем не пацанячьи, хоть она и умело им прикидывалась. Джагерджак сунулся ближе вновь, нависая над спящей и разом плюя на правила мира и дома его принимавших. Бледные конопушки и впалые щеки, острый нос и гордый профиль, тень хмурых бровей, во сне плохо расслабленных, и тонкие, совсем не привлекательные губы — в этой девчонке слишком мало женственности, слишком много гонора, породы и хрен знает чего там еще, чтобы не попытаться ее сломить и упиться победой над сильным противником. Арранкар никогда не задумывался о чем-то еще кроме битвы меж ними. Тогда что не так пошло? Обнимать. Прижимать к своей груди. Видеть вблизи огонь, чувствовать голым торсом ток ее непокорности и непобедимости, ощущать под лапами бронзу и тонкую кость; у смерти на краю перед ублюдочной рожей ублюдочного Айзена можно было бы и вкусить Клубники на вкус, но спасение мира, дядька в шляпе, рассыпавшаяся форма Мугецу и еще куча прочей чепухи моменту не благоволили. А потом последовало его добровольное изгнание из Общества Душ, в котором Куросаки угораздило потерять силы и застрять на… сколько уже? Джагерджак убрал волосы за ухо беспробудно спящей — еще не короткие, но уже и не длинные, те твердили, что время не стояло на месте, а утекало как вода. Это злило. Всё раздражало Пантеру. И Дом Кучики, и, собственно, сам капитан Айсберг тоже, предоставивший «герою войны» лучшие гостевые покои — великодушный кусок дерьма! Наверняка, он так же нависал над временной синигами, так же касался ее волос, щек, а, может, и ничего не ощущавших, но поспевших губ… — уж больно одухотворенным тот выглядел в День рождения Куросаки, который та «проспала». Ксо! В приступе яростного гнева Гриммджоу стукнул кулаком по полу. Изящные вазы, украшавшие углы, жалобно брякнули, икебана осыпалась, ширма привалилась к стене, и только в лице впавшей в «спячку» девчонки не дрогнул ни единый мускул. И это выводило Гриммджоу еще сильнее. Она столько пережила, выстояла не раз в смертельных битвах, ему не поддалась, даже когда он разбил ее наголову в их самую первую встречу, а сейчас… сдалась какому-то дурацкому «бессилию»! — Слабачка, — беззлобно пожурили ее и пригладили на сей раз по щеке. — Просыпайся, эй, слышишь? — Пантера, не снимавший с себя личины ресуррексьона в доме врага, настоящей кошкой приластился к спящей бедолаге. Ему не терпелось заглянуть опять в глаза вожделенной карамели, расспросить Ичиго о снах, снился ли он ей в них, доказать свое превосходство пред соперником, если она еще не поняла — он лучше того морозильника и именно он нужен ей, как она ему; это они ведь уже узрели свою особенную вечность там, ожидая конца от карающего меча одного недобога. Гриммджоу хотел поведать Ичиго, что того ублюдка упекли в местную тюрьму на двадцать тысяч лет. Хотел рассказать о своих приключениях с «кошкой», которая помогла ему повторно попасть сюда и устроила это мучительное соглашение о посменной вахте синигами и арранкара у ее постели. Гриммджоу хотел рассказать, как же ему плевать на уговор и собственную гордость, будь она неладна, если это — цена за возможность видеть ее и знать, что сердце бьется пока еще в ее вздымавшейся груди, а жизнь теплится в ее мягких на ощупь губах… Он опять приблизился до невозможности, провел пальцами по ним, цапнул облачко тихого выдоха из приоткрывшегося рта и, чуть лизнув, буквально кончиком языка попробовав, вскинул взгляд на по-прежнему мирно покоившиеся на щеках девичьи ресницы. Кс-со… Он не мог так поступить! Ему надобно было видеть эти проклятущие, его пленившие, карамельные глаза, когда он жадно попробует понравившуюся «клубнику» на вкус. Он бы не церемонился с этой дерзкой девчонкой! Но и понежничал бы с нею, с удовольствием отметил бы заступавшую те глаза поволоку наслаждения… Почему-то несуществующая душа и мертвое сердце уверенно о том твердило — о том, что такой поцелуй и такой партнер придется по вкусу и в ответ. — Очнись, Куррросаки… Я хочу тебя, слышишь? — Слова его опустились на ее губы намного раньше настоящего поцелуя. Позже он не ошибется в своих расчетах: Ичиго выбрала-таки для своего первого поцелуя его. Гриммджоу же выбрал в ней — все свои последние.

***

Вновь Общество Душ! Вновь это проклятый соблазн для арранкарского нутра в переизбытке плюсов на один квадратный метр! Вновь проклятые синигами, бдящие по близости за его хорошим поведением и откровенно мешавшие ему в единоличном поиске! Это вновь невыносимое соседство и негласное соперничество за любимую женщину! Она только его! Жена на бумагах из прошлого мира, а за его концом — подруга на целую вечность! Гриммджоу неистовствовал и припустился еще сильнее в сонидо: если хоть какая-то синигамская мразь хоть пальцем ее коснется, хоть взглянет на нее первее его — руки поотрывает сразу, а глаза вырвет к чертям собачьим! Он не дозволит, чтобы заблудшей в Руконе душе Ичиго повстречался на пути кто-то вроде Кучики или Абарая! Черта с два! Он сам разыщет ее, из-под земли найдет, изобретет, выработает в себе в предельно сжатые сроки и Терхера Этапа, и Куарта Этапа, если понадобится, но, мля, уделает этих капитанских уродов, даром что женатых, и покорит Куросаки сам, опять, единственный в своем роде и неповторимый! — Куда ж ты запропастилась, а? — на лету смерил оком новый квадрат уже вдоль и поперек прочесанного им Рукона, но примечательной рыжей шевелюры не увидал. Ту сложно было бы не заметить даже с высоты птичьего полета, а Гриммджоу рыскал совсем низко — чуть ли ни по головам руконгайцев ходил, пугая своим грозным видом местных. Дураки, он не собирался их жрать, хоть и хотелось, — он выискивал и вынюхивал средь этих безликих единственно интересного и дорогого ему человека. Они сроднились с ней. За все те годы, что прожили в Генсее, и за все те, что были до — в войне против Айзена завязалась их связь, и разрубить тот мощный узел из их судеб ничто не могло: ни время, ни события, ни разные миры, к которым они принадлежали. И раз уж Куросаки по определению должна была попасть сюда, в Общество Душ, а не в Уэко Мундо, что ж — пусть. Джагерджак поморщится и перетерпит начало такой вечности, ведь теперь, в духовных телах, путешествовать меж мирами становилось в разы проще: захотят — осядут здесь, захотят — исчезнут с концами в гарганте, а захотят — мотнутся в Генсей оставшихся спиногрызов проведать. Теперь никто был им не указ. «А если она не захочет? Не вспомнит? Не найдется?» — Долгие поиски не могли не подточить даже королевскую уверенность: Куросаки уже месяц не объявлялась на радарах НИИ, а за такой срок бывшая ходячая катастрофа должна была бы уже хоть как-то да проявить себя. Арранкар насупился. Учуял вновь приближение Кучики и Абарая, проверявших соседние районы, и вырвался из всех сил вперед, дабы, закончив со своим, еще и их проверить; он не подарит синигами такого везения! Не зная сам, чем может обернуться первая встреча с утратившей тут память Куросаки, Джагерджак не сомневался только в одном: она вспомнит, обязательно вспомнит тех, с кем общалась до смерти. Вот почему было жизненно важно попасться ей первой на глаза; чертовы синигами могли много чего своего понарассказать ей. А что бы сказал ей он, если бы удача ему таки улыбнулась? Наверное, перво-наперво пожурил бы — или всё же поржал? — за нелепую смерть. Впрочем, для воина ее уровня любая смерть выглядела бы нелепой, разве что кроме сражения с реинкарнировавшим Яхве либо поднявшим свой зад с мукеновского трона Айзена. Что еще? Бесспорно, он бы поведал ей о детях. Ичиго была хорошей матерью, очень похожей на свою, как говаривал часто старик Иссин, так что, она бы точно быстро припомнила всю прежнюю жизнь в этом ключе; ее бы способности синигами они бы пробудили тогда иным способом — нехилым поединком, к примеру, или схваткой с каким-нибудь «непременно опасным врагом»: у его жены — тяга к геройству, прямо хлебом не корми. Ну, а если и этот способ не поможет встряхнуть «новенькую» из Рукона, тогда Гриммджоу не знал лучшего способа чем… — Ха-ах?! — захлебнулась воздухом рыжая мастерица, обалдевшая разом от внезапно налетевшего на нее пустого, и от жара поцелуя, с которым тот в нее впился так бесстрашно. Вокруг них ведь находилась уйма мечей, и мечей не простых — священных: эта «плюс» устроилась на работу к известным в Сейрейтее оружейникам. Как часто и бывает, искомое находилось у синигами прямо под носом — стоило Гриммджоу только плюнуть на запрет Совета 46-ти и перемахнуть через стену столицы. Словно сердцем почувствовал — практически сразу и наткнулся на знакомого цвета лохмы, удачно подсвеченные огнем кузницы. — Ты что, страх совсем потерял? — Ичиго схватила первый под руку попавшийся меч и знакомым жестом вышла с ним в атакующий выпад. Гриммджоу посмеялся лишь, избежав удара, хоть тот и не уступал прежней храбрости: — А ты и после смерти не меняешься, Куррросаки. — Куросаки? — удивленно взметнула брови рыжая. — Ну, или Джагерджак, — хитро оскалился Пантера и сделал первый шаг к сокращению дистанции. — Или Ичиго. — Второй. — Или детка. — Третий. — Или киса. — Четвертый. — «Зараза рыжая» тоже бывало, — подошел он вплотную к мечу и уперся грудью в его острие. Расплывшись в фирменном оскале, Пантера в мгновение ока голой рукой отбил оружие, раз уж эта синигами пока не пришла в себя, и снова нахально сунулся ей прямо в лицо. — Выбирай что хочешь из этого списка, сути дела это не поменяет: ты — моя и я нашел тебя, чтобы это напомнить. Ничего не разумевшая, еще «чистая как белый лист» душа было заупрямилась такому странному наступлению, но, дернувшись назад, попала в кольцо одной руки, следом — ощутила ласковое прикосновение второй к своей щеке. — Очнись, Курросаки… — Джагерджак медленно приблизился к ее лицу и шепнул до мурашек томным голосом: — Я хочу тебя, слышишь? Я ужасно соскучился за целый месяц… Рыжая, пораженная и словно одеревеневшая, только рот приоткрыла, убирая на пути их нового «первого поцелуя» последнюю преграду. Губы властные, чуть грубые, ужасно горячие, обожгли ее собственные, а чужой язык так по-свойски юркнул меж них вглубь, приласкав до боли знакомо: бархатистым мурлыканьем напополам с приятной щекоткой. — Гриммджоу… — выдохнула Ичиго наконец. — Добро пожаловать назад, киса, — улыбнулись ей и поцеловали еще: Гриммджоу с ее университетских лет помнил, что повторение улучшает любой результат.