Особенности флирта для нечисти, или Крылатая тварь

      Чисто внешне после восстановления затертых кусочков памяти ничего особенно и не поменялось — та же круговерть мирной, хотя и не совсем безопасной жизни. А внутренне? Ну, может, чуть ярче стало понимание истоков собственных эмоций; разных, вовсе не обязательно плохих, хотя, конечно, со страхами это выразилось более явно. Но опять же по большому счету вроде и ничего из того, до чего бы он не дошел сам. Собственно, Гарри не был большой любитель копаться в себе, возможно, именно поэтому он так легко прошел через снятие Обливиейтов.       Ко всем прочим бонусам Гарри накрепко запомнил, что даже тот, кто кажется совсем безопасным, как Гойл, например, может преподнести сюрприз... так что «постоянная бдительность». Впрочем, авантюрный характер не давал сильно «бдить».       Меж тем Гермиона, наконец, поддалась на уговоры Рона и к безудержной радости Молли ходила кругленькая и донельзя смешная, осторожно переваливаясь с ноги на ногу. Рональд же представлял из себя классическую картину «беременного» отца. Он бледнел, стоило Гермионе вздохнуть чуть сильнее или положить руку на уже выпирающий животик. Напрягался, если лицо милой жены приобретало задумчивое выражение. Топтался в нерешительности у туалета, когда ему казалось, что Гермиона задерживалась в нем слишком долго, и взволнованным голосом вопрошал через дверь:       — Миона? Все хорошо?       Рона даже тошнило по утрам, и он совсем перестал пить сливочное пиво, поглощаемое до этого галлонами.       Впрочем, Гарри тоже с опаской взирал на извечное чудо природы — беременную ведьму. С готовностью и умилением таскал для подруги всякие экзотические лакомства. Потребовала бы — достал живого дракона. Но дальше разнообразных сортов мороженого требования Гермионы не простирались.       Зато, похоже, он оказался единственным, кто мог выслушивать её страстные рассуждения по поводу правильного воспитания младенцев: Рона одолевала зевота, Молли всплескивала руками и начинала спорить, остальные же сбегали еще на «подступах» к сравнительному анализу повторных, цепных и подражательных реакций. Гарри же просто любовался воодушевлением подруги, не вслушиваясь в смысл монологов.       В кои-то веки Гаррину жизнь можно было назвать размеренной. Собственный сексуальный темперамент не то чтобы уменьшился, но вошел в какое-то подобие контролируемости: окружающий мир перестал восприниматься исключительно через призму вожделения. Ну и регулярные загулы с оборотнями Валахии тоже способствовали смягчению ситуации.       Единственным темным пятном оставались периодически повторяющиеся попытки Кингсли навязать ему более серьезную должность, но Гарри отмахивался, активно пугая своего начальника возможностью уволиться и свалить куда-либо к Мордреду. Совесть у почетного героя магической Англии давно уже спала сладко и безмятежно.       Но жизнь штука забавная и любит переворачивать все вверх тормашками. Причем, к некоторым перемены подкрадываются потихонечку, на цыпочках: начинаются с мелочей, одно маленькое событие, затем после паузы другое, там может и третье, а уж дальше пошло-поехало. Даже и не ответишь себе на вопрос: а когда же все началось?       С Гарри такое бывало нечасто — в его жизни новшества любили заявить о себе внезапно, с элегантностью молнии. На лбу. Хе-хе. Шутка.       Вот и опять. Новость, изменившая размеренное существование, застала его на преспокойнейшем ночном дежурстве. Спал магический Лондон. Спал безмятежно, сказочно — смутно угадывались улицы, темнели проулки. Тишь, гладь да благодать. Редко-редко мелькнет над крышами беззвучная тень совы. Затрепещет отсвет магического огонька. И опять сон...       Конечно, не все уснули в магическом Лондоне. Для некоторых ночь самое активное время. Вот и Гарри не торопясь дегустировал кофе в лавочке артефактов, открытой в силу своей специфики именно по ночам. Хозяин сего заведения со слегка подмоченной репутацией, обманчиво тщедушный старик, давным-давно разменявший вторую сотню лет, игнорировал кофе как вредный для сердца, зато с удовольствием прихлебывал темный эль.       Было удивительно спокойно внимать ностальгическим воспоминаниям Джу Фармака о старых добрых временах. Когда, по словам добропорядочного жулика, небо было синее, магии больше, а по Диагон Аллее фланировали исключительно чистокровные. И не то что маглы — сквибы и те не рискнули бы носа показать в магический Лондон. Потому как не каждый сумел бы и выбраться. Впрочем, даже чистокровный, но чужой маг, тот же паддис-ирландец, имел все шансы получить проклятие позаковыристее в спину.       В Лютном шагу нельзя было ступить, чтобы не натолкнуться на нежить. Никто не считал Ступефай или Империо чем-то из ряда выходящим; ядами приторговывали в открытую, а по пятницам выкладывали магические всячины прямо на уличных лотках.       Золотое времечко!       Да вот тот же Рибер Вильворт из Броклеста однажды ухитрился продать в Лютном кусок черного золота. А еще...       Гарри слушал журчащий фальцет старины Джу и потихоньку прикидывал, каким маршрутом двигаться далее, и тут идиллия была прервана просочившимся сквозь узкое окно патронусом Кингсли — рысью. Нервно мечась под потолком, она выдала рокочущим басом: «Гар-ри! Ср-р-рочно! К невыразимцам!», еще раз крутанулась в воздухе и исчезла.       Гарри заинтересованно проследил за серебристым зверем, попутно в который раз удивляясь — вот с какого перепуга у чернокожего аврора патронус — рысь?       Разумеется, и хозяин лавочки был заинтригован — у него от любопытства даже задергался красный нос. Гарри хмыкнул: да уж, теперь Джу понесет новость, присочинив красочные подробности. Но что же такое случилось? Кингсли редко нервничал и никогда по пустякам. Не третье же пришествие Волдеморта?       Не мешкая, Гарри бросил на стол монетку и прямо с порога аппарировал к будке-проходу в Министерство. На миг сунул под нос проверяющему свою волшебную палочку и рванул к лифтам. Чисто для приличия постучав, но как обычно не дожидаясь ответа, ввалился в кабинет начальника невыразимцев.       Он, этот кабинет, и так-то выглядел унылым — маленький, как келья францисканца, аскетически обставленный. Стол, два кресла и все. Но сегодня он казался непомерно тесным. За столом, неподвижный словно изваяние, сидел, сцепив пальцы над палочкой, сам начальник невыразимцев. Зато Кингсли, что размером, что мощью, смахивающий на медведя-гризли, нервно мерил расстояние от стенки до стенки. И оба разом уставились на вошедшего.       — Приветствую, — Гарри в два шага добрался до второго кресла, с размаха плюхнулся в него и развалился, лениво вытянув ноги, — Кингсли, Талвуд?       Алоизиус Талвуд, а последние годы именно он возглавлял невыразимцев, даже не скривился от беспардонности, что Гарри счел тревожным знаком — негласная война с секретным отделом и с их начальником была уже который год его главным развлечением. Эти дурацкие зеркальные маски, то что их якобы не должен никто узнавать, были удобным и бесконечным поводом пререкаться — достали уж со своей секретностью. Значит, и правда, что-то из ряда вон...       Да и Кингсли не прокомментировал аппарацию в центре Лондона: ярдов на двести вокруг телефонной будки были понавешены следящие чары, и о торопыгах-волшебниках тут же узнавал аврорат. Кингсли уже не раз пенял Гарри о подобном пренебрежении Статутом.       Та-ак, дела еще хуже.       Не успел Гарри осведомиться о причине вызова, как заговорил Кингсли:       — Наконец-то! — он опять заходил взад-вперед, бросая взгляды на своего лучшего, хоть и безалаберного подчиненного. — Гарри, в Эдинбурге вспышка вампирьего бешенства, нужна помощь, каждая палочка на счету. Сам понимаешь, абы кого на такое не отправишь.       Гарри присвистнул. Разумеется, он слышал да читал про "безумие" вампиров, как еще иногда называли этот недуг. Впрочем, как и большинство британских магов, он ни разу не сталкивался с ним: оно происходило очень редко. Последний раз, кажется, аж в 1895 году в Глазго.       Причина «вампирьего бешенства» оставалась неизвестной — молва связывала его с посмертным проклятьем жертв вампирских нападений. Недуг проявлялся в том, что зрелый, но не перешагнувший трехсотлетний рубеж вампир ни с того ни с сего впадал в некое подобие безумия: переставал вести себя адекватно (для вампира адекватно, разумеется). Не кормился, не спал днем, беспрерывно перемещался и излучал зов.       Вроде бы и ничего страшного — ведь вампир не становился агрессивным и не пытался никого убить, а даже наоборот — сам убегал. Только вот зов... Не обычный для охотящегося кровососа — узконаправленный и обольщающий — но бессвязный, безадресный и безнадежный вопль, которому позавидовали бы авгуры. А его воздействию на окружающих — дементоры.       Если бы все ограничивалось просто заболевшим вампиром, то оно было бы неприятно, но не столь уж катастрофично. Ужас же ситуации был в том, что вампир заражал всех младших птенцов. В результате ветвь клана хаотично перемещалась, излучая тоску, боль, страх... Хорошо хоть поодиночке, а не вместе.       У людей, впрочем, и у нелюдей тоже, оказавшихся под влиянием зова, начиналась депрессия или паника.       Нежить хотя бы понимала, что происходит, и могла покинуть пределы действия зова, вырваться из-под пут морока. А маглы? Они-то всецело подпадали под наваждение. Как результат — пожары, аварии, всплеск агрессии и самоубийств. Люди с некрепкой психикой могли сойти с ума. Или пробуждались худшие черты, и человек мог стать опасен.       Единственный известный способ справиться с ситуацией был изолировать или убить зараженного кровососа. Ждать пока он сам ослабеет, ясное дело, не стоило: даже молодой птенец мог продержаться без еды пару месяцев.       К сожалению, поймать вампира очень сложно; обычно упырей заманивают на живца. А как найти невменяемого и убегающего?       Тем временем Кингсли продолжал, не останавливаясь и взмахивая рукой, будто рубя собственную речь на предложения:       — Уже пять часов как… Мы привлекли всех, кого смогли. К нам напрямую обратился магловский премьер-министр.       — Сколько заражено-то? — не утерпел Гарри.       Кингсли споткнулся, замер, затем сжал кулаки и набычился.       За него ответил Талвуд, все еще изображавший скульптуру: — Двадцать три, — голос его прозвучал неестественно невыразительно.       Гарри невольно поменял позу на более благопристойную — вот это да! Если верить летописям, то четверо безумцев-кровососов едва не привели к уличным беспорядкам в Глазго. Что же творится в Эдинбурге? Времени рассуждать не было.       — Ключ?       Кингсли протянул Гарри дешевую пластмассовую расческу.

***

      Дальнейшие четыре дня слились для Гарри в путаницу улиц и встреч, не сказать чтобы случайных: по городу и пригородам Эдинбурга рыскал почти весь аврорат (по крайней мере, те, кто мог выдержать эмоциональное давление). Мелькала яркая мантия Кингсли, Гарри то и дело сталкивался с егерями и даже с оборотнями, причем в полуобращенном, наскоро прикрытом иллюзиями виде, что обычно строго каралось. И все равно в огромном городе со сложным магическим фоном отловить бесшумных, владеющих ментальными навыками и потерявших всякое чувство самосохранения вампиров было тяжело.       Про то, что вампиры известные мастера иллюзий, и говорить не стоило. Поэтому каждый участвующий в охоте применял что ему удобнее: оборотни ориентировались на запах и слух, маги запускали поисковые заклинания.       Город же изнемогал: серые лица прохожих, автокатастрофы, то и дело вспыхивающие драки — в пабах или даже в обычных супермаркетах. Респектабельные мужчины и женщины готовы были превратиться в озлобленную агрессивную толпу, затевающую перепалку или потасовку по совершенно бессмысленным поводам — кто-то не так взглянул, кому-то грубо ответили, не так прошли рядом. И вот две женщины, приличные с виду, скандалят на остановке. Затем одна хватается за сердце...       Тревожными маяками звучали сирены полиции, скорой помощи и еще каких-то экстренных служб; город выглядел грязнее обычного, а в переулках то там, то тут блестела масляной пленкой вода, бегущая по тротуару. Над городом почти осязаемо висела мутная пелена отчаяния.       Гарри пришлось применять все невеликие навыки в окклюменции, но главное — фамильное упрямство, чтобы оставаться на ногах и в боевом состоянии. Авроров отсылали через пять-двенадцать часов отдыхать, оборотни выдерживали больше. После полутора суток и Гарри тоже пришлось устроить передышку — пять часов сна в каких-то кустах подальше от города.       И опять поиски. Это было похоже на ловлю тумана руками. Магический зов звучал там и тут, слабее, сильнее, мешался, затихал и вспыхивал вновь, продирая до печенок.       Но мало найти вампира, надо еще суметь с ним справиться. Вампиры дрались отчаянно, как безумные. Впрочем, почему «как»?       В конце третьих суток Гарри был измотан и изрядно потрепан. Ныл ушибленный бок, чесались расцарапанные руки, в глазах рябило от задевшего его по касательной непонятного проклятия. Мордред бы побрал вампирские штучки.       И все же Гарри старался именно поймать, а не убить. Он запускал в вампира связкой проклятий, если не помогало — пытался лишить ориентации и обездвижить физически, после чего спеленывал "серебряной нитью". (Знаю, приятель, тебе чертовски больно, но, возможно, ты будешь жить, насколько к тебе, нежити, это слово применимо). Затем оттаскивал в узкий зал под Замком*, приспособленный авроратом в качестве пункта сбора. На нижних уровнях Замка, в глубине каменной громады, устроили нечто вроде лазарета. Там, бесстрастные, словно тени, перемещались старшие вампиры Эдинбургского клана — они методично делились силой и кровью с больными птенцами. Толща же камня и артефакты глушили зов, не давая выплеснуться ему наружу.       Выше, в магловских подвалах, охраняемых мрачными личностями в штатском, посменно дежурили несколько молоденьких авроров вместе с магловскими военными и полицейскими. Кто-то из них отмечал на большой карте наиболее неблагоприятные районы в городе — где сейчас больше всего происшествий, а значит большая вероятность нахождения безумных вампиров. Тут же, на грифельной доске, установленной у стены и выглядевшей так, словно ее позаимствовали из какого-то паба, мелом были выведены цифры: сколько осталось зараженных вампиров на свободе. Когда Гарри прибыл, на ней была цифра «18», сутки спустя значилось «семнадцать», и потом сразу четырнадцать...       ...А вампиров на лечении всего пять — двух из них притащил Гарри.       Что с остальными? Понятно что. Цифры таяли, таяли: восемь, шесть... Ну где же вы, красавцы клыкастые и серошкурые? И ведь остались самые старшие, значит самые опытные.       Но город потихоньку переводил дух. Страх уже не накрывает Эдинбург, а словно непрочная лента тумана петляет и тает над крышами: отчаяние, страх, сожаление о чем-то...       Давно потеряв мантию (пришлось пожертвовать в угоду зубам и клыкам невменяемой добычи), Гарри следовал нити горестного прерывистого плача: за ним, скорее, осторожно, еще осторожнее.       Ему удалось очередной раз «зацепить» зов в самое неудачное время — предрассветные сумерки, час волка, любимое время нечисти. Поиск привел на крышу. И вот, меж печных труб, напоминающих на фоне городской подсветки чешую огромного дракона, притаилось облачко тьмы. Ага, вот он. Гарри перешел в боевой режим и распустил свою магию, зная сколь пугающе реагируют на нее вампиры. И сразу — связка парализующих, дезориентирующих проклятий.       Мордред! То ли вампир был слишком взрослый, то ли силы Гарри на исходе! Заклинания как вода соскользнули с защиты. Вампир зашипел, замедлил время и попытался удрать.       Уйдет, зараза, уйдет! Ах ты ж!       Подобно большой птице, кровосос перелетел на соседнюю крышу, повернул к Гарри бледное расчерченное тьмой лицо и издал шипяще-скулящий звук, от которого захотелось упасть на колени и умереть, потому что все зря, все бессмысленно.       Бормоча заклинания словно ругательства, Гарри упрямо то ли аппарировал, то ли прыгнул за вампиром, благо район старый, тесно застроенный. И, заранее содрогаясь, приготовился к полумагической драке: для него самый худший вариант, но отступать и упускать зараженного он был не намерен.       И вот тут за краем крыш на фоне ночного городского неба мелькнул еще один неясный силуэт — слишком быстро для человека. «Кто-то старший из вампирского гнезда», — решил Поттер и в который раз возблагодарил крепким словом Мерлина, что больные вампиры перемещаются по одиночке.       Пользуясь тем, что безумец-вампир тоже отвлекается на движение за своей спиной, Гарри прыгнул. Сшиб нечисть, прижав к покатой ребристой крыше, и еще раз наложил невербальный Ступефай. Почти подействовало! Пленник затрясся и взвыл, да так, что похолодели руки и потемнело в глазах. Игнорируя собственное состояние, Гарри стремительно скручивал добычу заговоренной нитью.       Меж тем оказавшийся рядом незнакомец вцепился узловатыми пальцами в подбородок вампира и одним движением залил что-то в его глотку. И тут же не церемонясь стукнул по горлу — вампир судорожно забился, его вечно молоденькое, перепачканное лицо скривилось, но он проглотил! И главное — зов прервался!       Все это заняло не больше нескольких ударов сердца.       — Ух-х, — в измученной голове Поттера метались бессвязные мысли и противоречивые эмоции, главным из которых было облегчение. Но и удивление: как же так, есть зелье, которое действует на вампиров. Почему они этого не знали? Здорово! И вампир будет жить, опять строить пакости, шипеть и задирать нос.       Бок о бок они настороженно следили за пленником, но тот, кажется, был спеленат на совесть и поразительно быстро обмяк. Случайные союзники синхронно перевели дух и наконец взглянули друг на друга. И тут готовая сорваться благодарность застыла на губах Гарри. Должно быть с отвисшей челюстью он выглядел премило. Но и в лице-морде напротив отразилось примерно то же: неприкрытое изумление, граничащее с ужасом. Нет, перед ним не старший вампир, как он было подумал. Гарри хотелось протереть глаза: в паре дюймов перед ним были уже однажды виденные угольно-черные глаза с поблескивающим третьим веком и хищный нос. А за спиной угадывались полураспущенные тени неопрятных крыльев. Гроза Хогвартса и непонятная нежить Северус Снейп. Вполне себе живой.       Миг — Снейп отпрянул и, не отводя взгляд, как был спиной, ухнул в щель меж домами. Подскочив к краю крыши, Гарри только и смог узреть темную щель узкой улицы.