Разворот

      Полученный оргазм здорово помог, во всяком случае «с лёгким паром!» я произнёс без дрожи в голосе и вполне членораздельно.       — Спасибо! И тебе тоже, хоть и с опозданием.       — Ну, ты в этом не виноват. Спасибо! Как ты здесь оказался, тебя тоже на автозаправке сориентировали?       — Нет, я на ней не останавливался, проехал дальше, но упёрся в хвост затора и быстро развернулся. Что тебя ещё интересовало? А, кровати…       — Да, выбирай любую.       — А разве не за тобой право первенства?       — Нет, за мной вежливость гостеприимства. Ну, не совсем точно, но, если я первый расположился… как бы… вроде…       — Словно… Но мне всё равно.       — И мне. А выбирай всё-таки ты.       — Хорошо. Вот, ты ближе к этой сидишь — эту и занимай.       В номере были две сплошные стены — прилегающие к стене с окнами, возле них и стояли кровати, оставляя зазор метра в полтора длиной от углов. Я сидел ближе к той, что располагалась слева от входа. Таким образом, за Сашей оставалась правая.       — Решили. Теперь осталась еда.       — Извини, но здесь я пас: не предвидел — не запасся.       — Вот и прекрасно! А я загрузился хот-догами, до твоего появления три штуки умял, так что это твоё, потому что я есть совершенно не хочу.       Я врал только наполовину: хоть я съел только один хот-дог, есть действительно не хотел, потому что свершавшееся в моей жизни, как и любое другое сильное волнение, начисто отбивало аппетит.       — Нет, так я не играю.       — Да как же! — при мысли о том, что он из вежливости откажется и лишит меня удовольствия угостить его сосисками в булочках, я огорчился так сильно, что сам забыл о вежливости. Я просто должен напичкать его, причём всеми тремя бутербродами! — Я же сказал, что есть я не хочу!       — Тогда зачем взял? — спросил коварный Сашка.       — А на всякий случай! Что, скажешь, был не прав? Имей в виду: не отстану, пока всё не слопаешь! И никакие возражения не принимаются! Садись и подкрепляйся!       Саша сел, естественно, он был голоден.       — Да неудобно…       — На потолок писать. Я же действительно не отстану, я упрям как осёл.       — Ну ладно, уговорил. Только давай… — Саша смутился.       — Что?       — Ну… ты потратился. Я заплачу?       — С ума? Сбрендил, да?       — Нет, я же не предложил, — испугалась моя мечта. — Я только спросил. Ну извини!       Как я был благодарен ему за эти слова: они позволили мне ухватить его за плечо; меня обожгло это касание, как будто я дотронулся до кожи, а не до свитера. О, желание человеческое! Мне сразу захотелось большего — я легонечко его встряхнул. И этого мне мгновенно стало мало — я изобразил на роже выражение глубокого раздумья, возложил руку на Сашину голову, слегка взъерошил волосы и глубокомысленно вывел: — Раскаяние искренне. Прощаю! К загрузке приступить!       Мы рассмеялись, он взял один хот-дог, но ему ещё было неловко:       — Ну и как это будет смотреться, если я буду лопать, а ты — на меня глядеть?       — А я не буду глядеть, — хотя я только и пожирал его глазами. — Найдётся дело. Вот: я болтать буду.       Саша ничего обо мне не знал, и мне хотелось восполнить этот пробел, чтоб он удержал меня в своей памяти хотя бы на несколько дней. Меня словно прорвало. Нет, я не говорил ему о своей ориентации, о личной жизни вообще, да у меня её и не было, но о родителях и их смерти, о том, как я это воспринял, о том, что до сих пор не могу забыть, как мать отходила успокоенной, с сознанием исполненного долга, потому что успела отмазать меня от армии, о своей двушке в хрущёвке и депозитах, доставшихся в наследство, о безуспешных поисках работы, о тётке и её дочках, о чувстве одиночества, о своей закрытости и отсутствии друзей, об отмазке-придумке из восьми букв на все случаи жизни, о том, что это только кажется, что я долго не встречусь с родителями, так как время относительно и наверняка можно придумать, как прожить его быстрее, — обо всём этом я плёл и плёл, без умолку, взахлёб. Первый раз у меня был слушатель — и какой! Самый красивый, лучший в мире! Наверное, я излагал складно и вдохновенно, и выходило убедительно, потому что Саша заинтересовался и даже не дожевал сосиску:       — Подожди! Как получается? Ты ярко выраженный интроверт — по рассказу. Но ты мне это всё говоришь — и раскрываешься.       — Ну да! Но нету никакой нестыковки: ведь такая встреча — вещь в жизни очень редкая, для меня первая. Мне почему-то захотелось исповедаться. И, потом, походные условия для этого самые благоприятные. Как в XIX веке на постоялом дворе или в поезде на ночь. Встретились, а завтра разъедемся и, скорее всего, не увидимся больше никогда, — я не смог подавить вздох. — И выбалтываешь, потому что знаешь: ты унесёшь это в себе и никому не расскажешь, это не коснётся меня, ты не живёшь рядом с моими соседями или знакомыми, ты сохранишь это в себе на несколько часов, а после это сотрётся как мимолётное, привнесённое на миг.       — А если у меня долгая память?       — Тогда, — я осёкся. — Тогда меня это тоже устроит. Ты располагаешь к себе, у тебя доброе лицо, в тебе нет злых начал, ты не будешь зубоскалить, насмешничать и разносить это по всему городу… да и знакомых у меня там нету, только редкие частные уроки.       Да, это была дивная ночь, я изливал свою душу ангелу, в котором был уверен.       — А если ты обманываешься в моей доброте?       — Я этого не узнаю. И я почему-то убеждён в том, что не обманываюсь.       — А ты знаешь. — Он подался вперёд и приблизился ко мне. — Я открою тебе секрет, — положил руку мне на шею, придвинулся ещё ближе и прошептал, задевая моё ухо губами: — Ты прав, я никому не разболтаю.       Мамочка, меня коснулись эти губы! Я цвёл, только пусть он думает, что я сияю из-за того, что поверил и доверился не треплу!       …А потом пришёл его черёд.       — Только у меня не так эмоционально, — предупредил он, и я узнал, что он, как и я, единственный сын в семье, отец развёлся с матерью, когда ему было три года, ушёл к другой женщине, но оказался порядочным и может помочь даже теперь, если будет нужда. Саше с матерью удалось даже скопить и купить отдельную однокомнатную квартиру в Плевске, и родительница в общем не противилась: понимала, что сын давно уже вырос и ему нужно собственное жильё. Он её, конечно, не забывает, навещает часто, через два-три дня, если не уезжает в командировки — такие, как та, из которой возвращается сейчас: ничего особенного, надо было прикупить кое-что по работе в Москве, там продают оптом и цены ощутимо ниже местных. Разбирается в компьютерах, работает в небольшой мастерской по ремонту, но бизнес становится всё более и более дохлым: производители приноровились выпускать одноразовую продукцию, которую через полтора-два года легче выкинуть, чем связываться с починкой. Неполадка в крохотной детальке, но до неё не доберёшься, она намертво увязана в здоровый узел, а кто будет заменять целый блок для уже устаревшей модели? — проще и надёжнее купить новую. Так что в скором времени придётся подыскивать новую нишу, надо только сообразить какую.       — Ну да, и я слышал про это одноразовое. А вообще ведь всем хуже: миллиарды тонн мусора, скоро вся планета в свалку превратится, вон в океане целые острова из пластика плавают, а разлагается он медленно.       Саша тоже не говорил о своей личной жизни. Я сто раз порывался спросить, есть ли у него жена, дети, какая у него ориентация, и молчал только потому, что боялся выдать себя охрипшим от волнения голосом: он сразу поймёт, почему я об этом спрашиваю, ещё пошлёт в сердцах… или кулаком нокаутирует за полускрытые намерения.       А я всё равно был счастлив, я уже собрал целую коллекцию тёплых слов и касаний — своих и его, трясся над ними как скупец над своей сокровищницей, ведь самая главная драгоценность — его губы на моём ухе — продолжала сводить с ума, заставляла сладко ёжиться, то убыстряла, то останавливала биение сердца. Я сохраню это навсегда, я унесу это в вечность…       Чай мы пили понемногу: в термосе было по два с половиной стакана на брата, а напиваться сырой холодной водой из-под крана не хотелось ни в какую. Зато курева было в избытке, время ещё не перевалило за полночь, сна по-прежнему не было ни в одном глазу, и мы занялись лирикой. Я вздрагивал от каждого движения его ресниц, замирал при каждой смене позы, когда ткань джинсов натягивалась плотнее, обрисовывала колено и рельефнее выделяла стройное бедро, но крайне необходимо было и у него оставить приятное впечатление обо мне. Пусть это сон, пусть это краткий миг, и мы разойдёмся, ночь пролетит мгновенно, но запомни, запомни меня, выдохни доброе слово обо мне в своих мыслях!       — «Буря мглою небо кроет,       Вихри снежные крутя», — начал я.       — «То, как зверь, она завоет,       То заплачет, как дитя», — продолжил Саша.       Нет, это было выше моих сил! Я встал и, огибая стул, придвинул его ногой ближе к Сашиному, отошёл к окну, как бы соотнося увиденное с услышанным, и перешёл на прозу:       — Брр! Даже холодно стало!       — Может, тебе чаю подлить?       Эх, не чаем мне согреться б!       — Не, береги. — Возвращаясь от окна, я опять, стараясь сокрыть это даже от слабого пламени свечи, подвинул свой стул. — Это слово классика так действует, — сел, и для правдоподобия опять: — Брр!.. — положил голову Саше на плечо и замер.       — «Добрая подружка бедной юности моей»? — И Саша положил руку мне на плечо.       О, как ты был прав вкупе с Александром Сергеевичем! И как я был счастлив! Но страсть вела меня дальше и дальше, я шёл — несмело, на ощупь, ежесекундно затаивая дыхание.       — Что ещё на сегодняшнюю тему? Ну, конечно, «Зимняя ночь».       — «Мело, мело по всей земле       Во все пределы.       Свеча горела на столе,       Свеча горела».       — «Как летом роем мошкара       Летит на пламя,       Слетались хлопья со двора       К оконной раме».       — «Метель лепила на стекле       Кружки и стрелы.       Свеча горела на столе,       Свеча горела».       — «На озарённый потолок       Ложились тени,       Скрещенья рук, скрещенья ног…» Подожди! Визуализации не хватает!       — Ты о чём?       — Ну смотри: «мело, мело» и «свеча горела» есть — за окном и на столе, «слетались хлопья» есть — на оконной раме, «метель лепила на стекле кружки и стрелы» есть — на стекле, «озарённый потолок» есть, а скрещенья нет! — Я вздёрнул голову, пытаясь задеть своей щекой Сашину, и, зацепив своей, поднял его руку. Тени легли на озарённый потолок, сердце моё, казалось, улетело ещё выше.       — Точно… и красиво, — прошептал Саша. — Но «скрещенья ног» — по-моему, всё-таки перебор.       Я чуть не ляпнул, что нет никакого перебора, Пастернак нисколько не погрешил против истины: разложи меня на столе — и убедишься. Да, каких только прочтений ни измышляет страсть читателя… Остаётся порадоваться тому, что в тот день у нас не было водки или коньяка…       Увы! Стрелки летели, самые прекрасные посиделки в моей жизни подходили к концу. Минутка, ещё — и Саша ляжет спать, карета превратится в тыкву, а завтра и от неё ничего не останется… Хотя бы разденься передо мной! Я должен оставить свечу!       — Спасибо за классный вечер!       — Вспоминай! — я чуть не всхлипнул.       — Обязательно. Свечу оставить или ты спишь в полной темноте?       — Оставь, она так уютно потрескивает. Если тебе не мешает, конечно.       — Нисколько.       Саша стал раздеваться; мои руки так и замерли, не стянув джемпер; я пожирал взглядом обнажавшееся стройное тело. Мамочка, папочка, боженька! Неужели всё закончилось? Неужели эти потрясающие формы сейчас накроет одеяло? Как мне выгадать ещё несколько мгновений?       Изголовья кроватей располагались ближе к окну, спинки изножий были лишь немногим ниже. Я переложил подушку в изножье: так мне будет удобнее смотреть из-под опущенных ресниц на его лицо. Может быть, он раскроется во сне или, по крайней мере, выпростает руки? О, мой бог!       — А что ты подушку переложил?       — По привычке: я просыпаюсь у себя и на окно смотрю.       — А, ну да.       Он остался в лёгких боксерах. Его ноги, как и торс, были худощавы и стройны. Страсть моя грешная, ну что же мне с тобой делать?       Нет, ещё немного волшебства мне осталось: Саша переставил пепельницу на прикроватную тумбочку. Дикая мысль пронеслась в голове: я тоже курю, пепельница одна, попроситься к нему в постель? И тут же — облом: нет, пустое, он передаст мне пепельницу, а сам приспособит под свою этот жуткий подсвечник. Я вздохнул и взял неиспользованную (мы жгли по одной свече) плошку.       — Тоже день сигаретой заканчиваешь?       — Или двумя, — мой голос предательски дрожал. «Заканчиваешь»! Всё заканчивается, и быстрее всех — хорошее. Тем более для меня: я же неудачник. Спасибо судьбе хотя бы за то, что целый вечер об этом не вспоминал.       Саша курил, закинув свободную от сигареты руку за голову; я исходил любовным томлением. А ведь дрочить под одеялом, когда он рядом, будет гадко. Ещё заметит — стыду не оберусь. Вот он затушил окурок. Мысли по-прежнему были рваные. Скользнул под одеяло. Похороны. Реквием мечте. Спасибо за то, что ты был. Бессонная ночь обеспечена. Я буду смотреть на тебя, пока свеча горит, пока хоть один твой волосок будет виден. А догорит — зажгу новую. Спи, моя любовь несвершённая. Спи, моё призрачное счастье. Нет, я сейчас сделаю что-то жуткое.       — Саша!       — Что?       — Ты спишь?       — Ещё нет.       — Мы не закончили.       — Что?       — «Зимнюю ночь».       — Да?       — Да. «…Жар соблазна… вздымал… как ангел… два крыла… крестообразно».       — «И то и дело».       — Саша!       — Да.       Стоном, вздохом, хрипом, всхлипом, выдохом?       — Иди ко мне.       Саша приподнялся в постели. Вот сейчас он… плюнет? обзовёт? вмажет?       Он приблизился легко — зефиром, дуновением, изящно — грацией пантеры, вкрадчиво — тигриной поступью. Присел на мою кровать. Упёр ладони по обе стороны подушки и завис головой над моим лицом. Глаза струили синий свет не мигая.       — Ты уверен?       У меня перехватило дыхание. Губы раскрылись в «да» почти беззвучно и в тот же миг накрылись его ртом. Со мной творилось что-то невероятное, стояк был едва ли не самым слабым ощущением. Во мне извергались, грохоча, и текли по телу струи лавы; вибрация возбуждения больше походила на дрожь; что-то внутри швырялось как мячик, бешено билось, трепыхалось на ниточке, в любую секунду готовое выскочить из груди; маятник просекал сознание, каждым взмахом вознося напряжение ещё на одну ступень. Я весь стал одним огромным тоннелем, с двух сторон, двумя входами — ртом и задницей — стремившимся пожрать Сашу, заглотить его целиком. Я впивался в его губы, забыв о нежности, сжимая его спину, руками изо всех сил прижимал к себе.       — Легче, легче. Ну, пусти, — выдохнул он мне в рот, откинул одеяло и скользнул вниз, одновременно поднимая подушку к спинке и протаскивая моё тело туда же. Стянул с меня трусы, почти скатывая их, сомкнул губы на члене… Да, да! Я не доставил тебе много хлопот. Два-три взмаха с нажимом языком — и я потерял свою девственность с самым прекрасным парнем на свете, изливаясь ему в рот с какими-то вскрикивающими стенаниями.       Я не успел как следует отдышаться. Эрекция и не думала спадать. Потянулся к нему, разоблачил донага, скорее не снимая, а срывая боксеры, откинулся на спину и совершил самое бесстыдное в своей жизни движение, подаваясь вперёд и вверх к его члену своими ягодицами. Да, да, так, мой хороший, мой родной, ты тоже меня хочешь.       — Подожди. У тебя есть что-нибудь?       Ну да, у меня это было, лежало в прикроватной тумбочке, только не моё и уже початое. Обнаружил я это, когда болтался по номеру с сигаретой в зубах, ещё до прихода Саши — и теперь возблагодарил своего неизвестного спасителя.       — Не моё, — стыдливо прошептал я. — Нашёл случайно.       — Не бойся, сейчас проведём небольшую дезинфекцию. — Саша выдавил немного геля из тюбика и лёгким движением руки сбросил выступившее на пол. — Теперь всё в порядке. Сейчас будет немного холодно, потерпи.       Сначала один палец легко скользнул внутрь меня, потом к нему присоединился другой. Они двигались внутри, задевая простату, во мне разливалось ещё одно море наслаждения. Его источник заметно удлинился и потолстел, я шире раскрыл глаза.       — Дьявол! Какой ты…       — Не больно?       — Лучше всех. Бери, не сдерживайся.       Я подтянул колени. Он поймал ритм и стал вбиваться сильнее, оставляя в момент наибольшего слияния лёгкие поцелуи на моей груди, на сосках. Уздечкой я тёрся о его живот, теребя член с другой стороны, по венчику, внешней стороной пальцев. Свободная рука ласкала Сашу где придётся. В этот раз стоны сладострастия стали обоюдными.       Я. Саша. Взаимность. Наслаждение. Счастье.       После второго захода он перетащил в мою постель свою подушку и набросил на моё одеяло своё.       — Прикрывайся, чтоб не простыть.       — «На свечку дуло из угла…»       «Свеча горела на столе, свеча горела». Мы сплетались до холодной зари и после, целовали, ласкали, брали, отдавались. В передышках между оргазмами я любовался своим сокровищем, его припухшими губами; приступая к очередному раунду, оглаживал его попку, раздвигал ложбинку. Да, я был допущен; Саша, как и я, оказался универсалом.       Свеча горела и наконец оплыла, в причудливо разлившемся восковом узоре тихо и коротко зашипел остаток фитиля, погас и застыл, затянувшись белым безмолвием.       Я был счастлив. Мы заснули одновременно, не размыкая объятий.