Холодный март

Now is the climax to the story That gives the demons and angels purpose They fly around while we are walking And mold our emotions just to please them

Если они с Юри сейчас не доберутся до школы в ближайшие пару минут, их встретит по пути где-нибудь Громаков, который, по сути, не убьет, но проесть уши и испортить настроение вполне сможет. Кацуки, оставшись вчера на ночь в просторном и светлом доме Плисецких, запрятался куда-то вглубь темной комнаты Юрия вместе с ним же. Задернутые шторы не подсвечивали мебель в помещении, и никто из парней не собирался делать домашнее задание, которое было пропитано попытками и нетерпеливостью, когда они решали, какое время надо поставить в каких ситуациях, потому что английский оба не любили. И вчера они просто сидели, смотрели непонятный фильм, пока Кацудон поедал попкорн, который сам и приготовил, и Юра тогда наблюдал за его кулинарными чудесами и искренне не понимал, что вообще происходит. Не японец, а хозяюшка. И сейчас они идут по теплому асфальту под весенним солнцем, которое почти что спряталось за тучами, и Плисецкий только надеется, что сегодня не будет дождя, потому что он распустил волосы. Впервые за год учебы в старшей школе Юра приходит туда без прически. С волосами, которые гуляют по воздуху, задевая его нос и ресницы еще чаще, чем обычно. Но Юре это нравится. Свободнее как-то, что ли. Не боишься, что тебя возьмут за эти волосы и кинут лицом в белоснежный умывальник мужского туалета. Юра вздрагивает и нервно теребит собственный рукав кофты. Его порезы зажили, и он пока что не делал новых, но лезвие в заднем кармане черных джинсов все еще жгло ему кожу через материал. Юра вздыхает. - Ты в порядке? - вопрошает японец и смотрит своими внимательными карими глазами на блондина. - Заебись, как всегда. Не волнуйся. Юра опускает кофту еще ниже на ладони. Лицей с такого близкого расстояния кажется каким-то замком, куда отправляются дети в своих снах после прочтенных им вечером сказок. Такой большой, сияющий великолепием, и Юра думает, сколько на самом деле дерьма скрывается в этом месте, полностью пропитанным гнилью, отличным средним образованием и людьми, которые учатся тут либо из-за денег, либо из-за криминальных влиятельных родственников, которые по негласному правилу помогают лицею в грязных делах, либо каким-то хуям на стипендии. Плисецкий дергает головой в сторону и замечает недовольное ебало. Одно из многих, конечно же. - Блондиночка, - рычит Громаков, перекидывая свою руку через Милу, которая стоит, всем телом прижавшись к нему, и Юре почему-то кажется, что она дрожит, как от холода. Хотя на ней пиджак Никиты, и солнце все еще греет. - Импотент, - отвечает Плисецкий и улыбается во все свои зубы, почти что натянуто, слегка наклоняясь вперед, будто бы здороваясь. Громаков, кажется, рычит, и не как грациозная дикая кошка, а как подбитый Бобик возле подъезда многоэтажек. Обнимает Милу еще сильнее, и становится заметно, как следы от грубых пальцев отпечатываются чуть ли не синяками на коже девушки, и она одета, и парень сминает ее тело так сильно, словно хочет зажать ее в тисках. - Долбоеб-японец, - проговаривает Громаков, жестом свободной руки словно снимая шляпу. Юри хочет что-то ответить, но Плисецкий выходит вперед, прикрывая собой Кацудона. Складывает руки в форме громкоговорителя, немного приседает, словно готовится к прыжку, набирает в легкие побольше воздуха. И кричит так, чтобы услышал каждый, кто находится рядом с парнями или, тем более, дальше по периметру: - Пошел нахуй, Громаков! Никита скалится, кидая злостные взгляды на всех, кто не удерживает внутри себя смешок. Кидает еще более ужасающий взгляд на блондина, но тот уже становится в ровную позицию, заводит ногу за ногу и вежливо кланяется. И уходит, таща за собой Кацуки, который, кажется, смеется больше всех. - Эффектно, - улыбается Юри, придерживая дверь для Плисецкого, - мне понравилось. - На удивление, мне тоже, и, на все то же удивление, я даже не въебал этому долбоебу, - говорит Юра, усмехается собственному ходу в этой шахматной игре для тупых, проходит в школу. Проходит каждый урок, кабинет и класс, потому что уроки слишком неинтересные и пока что легкие. Учится, собирая полезную информацию с других рук. Юра проходит почти что половину школьного дня в тупом ожидании возвращения домой. И останавливается. Останавливается в тот момент, когда выходит в коридор после урока всемирной истории, встречается взглядом с Юри. И чувствует его. Сердце сжимается, как под прессом, словно его в ту же минуту переехали массивной машиной. Словно весь воздух моментально выпрыгнул из легких блондина. Юри, стоящий в ту секунду рядом, вцепился Плисецкому в рукав, явно пытаясь успокоить того как можно быстрее. Получалось плохо. Юра задыхается. - Ну, приветики, - мурлычет Криспино, ловкими движениями подходя ближе. Плисецкий отходит на пару шагов назад, и в его глазах не ненавистное лицо итальянца, которое сейчас высматривает блондина. В его глазах, голове, внутри организма и по венам бегут исключительно сценки, как в дешевом кино, которое, наверное, и нереальное вовсе. Кровь капает на новые кроссовки. Отабек рвет кожу на лице Мишеля. Русые волосы запутываются в замках шкафчиков. Юру прожигает боль, сильнее всей той, что он когда-либо чувствовал. - Малыш, - все еще так же ласково говорит Криспино, подходя ближе, заворачивая каждое свое слово в яркую подарочную обертку, - в чем дело? Почему ты пячешься? - Пошел нахуй, - шепчет Юра, стискивает руку Кацуки, впиваясь в нее ногтями. Плисецкий искренне пытается держаться, как привык, и как ему положено: выпрямлять спину, не ссутулиться и не пытаться хвататься за других людей. Но Юра смотрит в карие глаза напротив, которые пропитаны лицемерием и нескрываемой злобой, и ему почему-то слишком сильно становится страшно, и паника обволакивает его, как скользкое морское существо. - Где же твой казах, а, Юрочка? - Криспино дотрагивается до собственных волос, поправляя прическу. - Мишель, прекрати вести себя, как мудак. Уйди просто, и все, - говорит Кацуки, все еще сжимая руку Плисецкого, и следы от коротких ногтей остаются ссадинами, и Юри не обращает внимания. - Ммм, - тянет итальянец, перешагивая с ноги на ногу, подходя еще ближе, - я смотрю, у тебя тут целый клуб охранников. Один рыхлыми ручками может побить, - Криспино рефлекторно дотронулся скулы, и Юра только сейчас заметил, что там едва заметный шрам, и почему-то облегченно выдохнул, - а другой защитник только то и делает, что жалуется учителю. Кацуки вспыхивает, как от самого отвратительного оскорбления, открывает рот с явным яростным желанием что-то сказать, но тут же его закрывает. Потому что замечает на фоне фигуру, которая уверенным и быстрым шагом направляется прямо к этой компании, которую чудесно прикрывают кенты Криспино от окружающих глаз. Юра только сейчас заметил, что он буквально закрыт в сплетенном круге. Какого хуя происходит перед каждым уроком в этом говняном лицее, думает Юра. Совершенно неосознанно еще сильнее сжимает руку Юри, который только позволяет блондину пускать в свою кожу цепкие пальцы и острые ногти. Типа, все хорошо. Фигура, став как можно ближе к кругу, двигает рукой, спихивая какого-то ученика с девятого класса, который гордо носит звание шестерки итальянца, кидает того куда-то вбок, мельком посмотрев, в порядке ли тот остался. Фигура посмотрела, в порядке ли тот, кого он откинул, и Юра без ошибки знал, кто к ним направляется. Все расступились, и Криспино отвратительно улыбнулся. Посмотрел в молчаливые глаза Отабека Алтына. Махнул рукой, повернулся, показал Юре средний палец. Плюнул куда-то посередине между Плисецким и казахом. Повернулся на самих пятках, как и любил всегда делать, и зашагал прочь. Юра просто надеялся, что тот никогда больше не вернется. Паника почти отпустила худое бледное тело, и Плисецкий отпустил ладонь японца. Заметил следы от своих ногтей. - Прости, - буркнул он, думая о том, какую мазь лучше купить Юри, чтобы шрамов не осталось. Юра поворачивает голову в сторону казаха, наблюдая за тем, как солнце пробивается сквозь школьные окна и все так же играет на его коже золотом. Чувствует, что надо что-то сказать. Чувствует очередную благодарность. И полнейшее отвращение к самому себе. К слабому самому себе. Юра хочет что-то сказать. Даже почти собирается с силами, сжимает лямку рюкзака, кидает непонятный взгляд на казаха. Тот его ловит. И просто говорит: - Кто собирается в столовую? И Плисецкий чувствует еще большую благодарность. - Да, пойдемте, - говорит Юри. И улыбается. Юра смотрит на эту улыбку и думает о том, не лень ли ему так часто напрягать мышцы своего лица. Но из-за такой яркой радостной эмоции Плисецкий чувствует, что ему стало легче. - Да, - говорит он, откашливается и смотрит куда-то в сторону столовой, - давайте круто пообедаем, хули нет. Хоть что-то круто сделаем, думает Юра. Смотрит на Отабека. Хоть я что-то круто сделаю, думает Юра. Алтын разворачивается, не останавливаясь, и идет впереди двоих парней, и Юра думает, что теперь это точно похоже на телохранителя и его работу. Юри шагает очень близко к блондину, изредка оборачиваясь на людей, что проходят мимо, хмурится, его брови сводятся почти что в треугольнике без основания у носа. - А где Минами? - спрашивает внезапно Кацуки и поднимает голову. - Я не знаю, я его не видел, - тут же отвечает Алтын, на секунду повернув голову обратно, к группке из двух людей, которых он ведет, удивленно вскидывая бровь, - он не с тобой? - Я не видел его с самого утра, знаешь, - Юри все еще смотрит по сторонам, - может, он уже в столовой. Обычно он кидался мне в объятия, и только потом мчал кушать. Как маленький ребенок, - усмехается Кацудон. Юра смотрит на японца и видит, как тревожность и симпатия к маленькому человечку переливается у того в глазах. - Та ебать, - говорит блондин, - не волнуйся. Мне кажется, суслик просто ускакал куда-то, потому что подумал, что он лошадка. Вернется еще. В столовку или в коридоры, хуй знает. Кацудон поворачивает голову и улыбается, почти что говорит одними губами "спасибо". Но обед у них проходит без Минами. Юри волнуется, Отабек спрашивает, Юра всех успокаивает, потому что даже он понимает, что паниковать абсолютно нет смысла. Японец уходит в свою секцию на математику, и Плисецкий тут же думает, насколько часто Виктор берет уроки с Юри, если тот, по сути, нехило так подтянулся в точных науках. А еще у Юри был мобильный телефон Никифорова. У Юры не было даже спустя несколько лет дружбы семьями. - Английский, - говорит Отабек. - Что? Юра смотрит в темные и глубокие, почти черные, глаза казаха, вопросительно поднимая бровь, в ту же секунду помечая, что обычно так и общается с Алтыном. - У нас, - говорит он тем же спокойным голосом. - У нас английский. - Я знаю... - протягивает Юра, ничего до сих пор не понимая. Отабек смотрит на него своим привычным взглядом, и Плисецкий подмечает, как взгляд темных глазниц цепляется за его распущенные волосы и теряется там где-то на лишнюю секунду. Снова, что ли, ищет мусор. - Обычно ты направляешься за Юри, - произносит Алтын, и Юра чувствует в его голосе странные и непривычные для спокойствия нотки, в которых парень запутывается, как ветер в его волосах. - Я просто напоминаю, что у нас английский. - Спасибо, фея крестная, - бормочет в полнейшем непонимании блондин и направляется в кабинет, до которого - пять метров и целое желание сбежать с лицея. Дверь захлопывается ровно в ту секунду, когда звенит звонок, и Плисецкий с внезапной опаской замечает, что Алтына нет. Он остался где-то за защелкнутой дверью. - Как я уже говорила, - Лилия Барановская переворачивает собственные конспекты текстом к себе, - кто опоздает - тот не войдет. Юра проглатывает комок в горле. Отабек не может пропускать занятий, потому что он учится по стипендии, думает Юра. Надо что-то придумать, думает Юра. Забивает на всплывшие в голове вопросы, почему он вообще хочет это делать, и быстро поднимает руку, пока желание заступиться и спасти чью-то задницу не покинуло его. - Лилия Аркадьевна, - говорит Плисецкий четко и тихо, и только так учительница иностранных языков обращает на него внимание, поправляя свои большие очки, купленные, наверное, из последней коллекции какого-нибудь хуя моды. - Да, Юра? - проговаривает она каждый слог четким говором. - За дверью остался Отабек Алтын, - говорит Юра. Барановская смотрит на него с непониманием и почти что презрением. Не отвечает, но Плисецкий замечает, что ее руки застыли над журналом. - Прошу пустить его под мою ответственность и все последующие его опоздания принимать на мой счет. Лилия смотрит на парня с распущенными светлыми волосами, которые лежат неподвижно, потому что дуновение ветра перекрывает закрытая дверь в кабинет. Смотрит на его уверенные глаза, в которых плещется тревога, на его ровную посадку даже за партой, в секунду вспоминая карьеру своей мечты, тут же отгоняя свои мысли. В следующую секунду смотрит в журнал, замечая отличные оценки. - Хорошо, Юрий, - говорит она, медленно разжевывая каждый звук, - под твою ответственность в первый и последний раз. Коль Отабек Алтын опоздает еще раз, я не пущу в класс именно тебя, Юра. Блондин ежится под громким голосом и давящими глазами, но только кивает. Лилия медленно поднимается со своего места, ловкими пальцами открывает замок и кладет их же на дверную ручку. Тянет на себя. - Проходите и садитесь, - цедит она, пока Отабек неловко заглядывает в кабинет. - Можно? - нелепо спрашивает он. - Нужно. За вас поручились. Алтын сразу переводит взгляд на Плисецкого. Вопросительно поднимает бровь. Юра, не улыбаясь, закидывает ногу на ногу. Смотрит во внимательные карие глаза. Медленно поднимает свою худую руку и поднимает большой палец вверх. Когда казах улыбается одними уголками губ, рука блондина дергается, и он убирает ее обратно под парту. Спустя полчаса занятия понимает, что не зря пустил Алтына обратно в кабинет. Казах, ловко перебрасываясь фразами на английском с учительницей, вступил с ней в непонятный Юрию спор на итальянском языке, а потом и вовсе попытался поговорить с ней на немецком. Юра смотрел на соседа по уроку и искренне удивлялся, как такое молчаливое существо может так ловко пиздеть на стольких языках. И явно больше, чем на русском. Урок закончился в итоге тем, что Лилия пропиздела с Алтыном все время, в конце натянув ему твердую четверку из пяти. Юра ей чуть не уебал, потому что сам бы поставил шесть. - С хера ты скрывал свои знания на попиздеть? - бурчит Плисецкий, как только они выходят с кабинета. - Потому что не люблю говорить о своих навыках, - говорит Отабек, закидывая мятную жвачку себе в рот, - есть они - и есть. Это ничего не меняет. - А пиздишь-то ты на иностранном больше, чем на русском! - восклицает Юра, в глубине души чувствуя считай что затаенную обиду на его вечное молчание. Отабек Алтын смотрит в зеленые глаза, в которых солнце, кидающее свои лучи через окна, отбивается цветом непонятных по названию драгоценных камней и блестящей чешуи рептилии. И летней, мягкой на ощупь травы. - Исправлюсь, - коротко бросает он. Юра дотрагивается до лямки своего рюкзака, перебирая другой рукой пряди собственных волос, которые чувствуются лучше, чем обычно. - Отвратительный урок, - напряженно говорит Юри, неоткуда взявшись и на одном дыхании подбегая к ним, явно не прилагая усилий говорить нормально. Юра хочет что-то спросить, но Кацудон машет рукой, давая четко понять, что ему очень лень и вообще неохота об этом разговаривать. Юри вздыхает глубоко, чтобы обдуть воздухом все свои органы. И улыбается. - Все в порядке, - говорит он и кидает свои пальцы на руку Плисецкого. Юра ему верит. - Сколько у нас еще уроков? - спрашивает Отабек, поправляя воротник собственного пиджака и иногда поглядывая на двух парней, стоящих впереди себя. Алтын внимательно разглядывает летающие пылинки в лучах солнца, когда те садятся на голову японца. На распущенные волосы блондина. - Два, и по домам, - радостно проговаривает Кацуки, не стирая счастливой улыбки со своего лица. Поправляет пальцем собственные очки. Не успев пододвинуть оправу до нужного расстояния на своем носу, Юри резко останавливает руку, окликаясь на внезапный крик. - Юри! Толпа зашелестела. - Юри Кацуки! Чей-то детский голос проносится по всему школьному коридору, эхом отзываясь в каждом ученике, запутываясь в прядях Плисецкого и ударясь грязью в очки Кацудона. - Что?... - японец озирается по сторонам в поисках источника дикого крика, но в него тут же врезается маленькая фигура, еще меньше, нежели Минами. Хотя каждый из троих парней надеялся, что это будет он. - Юри Кацуки! - девочка, цепляясь пальцами за свои короткие волосы, почти что вырывая их с корнем от волнения, захлебывается собственными слюнями, время от времени вытирая тыльной стороной ладони слезы и сопли, смотрела на старшего парня впереди себя. - В чем дело? - спрашивает старшеклассник. Юра косится на Отабека, и тот делает то же самое. Плисецкий вскидывает брови, но Алтын не отвечает. Юра чувствует, что все внутренности свернулись в тугой узел не только у него. - Юри, - девочка плачет еще пуще, ее волосы торчат колосками беспорядка в разные стороны, - Юри! - Что такое? - шепчет Кацуки, наклоняясь, становясь на корточки. Свободной рукой трогает лицо девочки. Другой рукой распутывает ее собранные в маленький кулак волосы. - Юри, - выдыхает она запахом малиновой жвачки, - он не пришел домой... - она всхлипывает, - он вышел вечером погулять с собакой и не вернулся... На его столе записка... Какая-то записка... Родители, - девочка плачет, путаясь в собственной одежде и в пальцах старшеклассника, - родители сказали, что он вернется, но я не верю... Его кто-то забрал, так было написано на записке, Юри! Он пропал! Его украли, Юри! Девочка содрогается в собственных рыданиях, и Кацуки берет ее маленькое лицо в свои две теплые ладони, направляя ее взгляд в свои собственные глаза. - О ком ты? - спрашивает он. Мелкое существо теребит лилипутскими ручками свою школьную форму детского размера, пока слезы капают прямо на атласную ткань. Мелкое существо поднимает свои темные глаза с длинными ресницами и абсолютно красным, выплаканным белком и кричит так громко, что каждый, кто стоит близко, резко оборачивается: - Минами! Юра чувствует, как его сердце издает лишний удар. Юра видит, как птицы с дерева в школьном саду взлетают и направляются куда-то прочь. - Минами пропал! Девочка кричит и захлебывается, и ее волосы попадают ей в рот, пока она пытается не упасть прямо на кафельный пол. Юри медленно отпускает девочку. Юри поворачивает голову и цепляется взглядом за зеленые глаза. Плисецкий пугается. Плисецкий почти задыхается, потому что Кацуки впился в него взглядом своих карих глаз. Юра видит красные белки. - Что? - спрашивает Юри, дрожащими пальцами непроизвольно дотрагиваясь макушки девочки. - Они оставили записку, - хнычет она. - Кто - они? - Юри улыбается, как сумасшедший, говорит с Юрой и гладит макушку маленького существа, и голос его слишком тихий. - Те, кто его не вернут. - Не вернут? Юра не знал, что шепот может дрожать. - Они написали в записке, - девочка не может успокоить свои слезы, и они просто льются ей под ноги, и Юра вспоминает свою распоротую грудь, тут же прикасаясь к ней рукой, - они написали, что они его не вернут. Что так надо. Что он только первый. - Нет, - голос Кацуки железным тоном режет окружающее пространство. - Нет, - тупо повторяет он, все еще смотря на блондина, - это ведь неправда, да? И улыбается. Улыбается с такой надеждой, что Юре становится тошно. Юра хочет выблевать все свои внутренние органы. - Неправда, - шепчет Юри. Отабек смотрит на маленькую девочку, на которую Кацуки теперь не обращает никакого внимания. Медленно подходит к ней, прикасается к ситцевому платью. Девочка задыхается, и ее красные глаза с трудом останавливаются на старшекласснике. Отабек Алтын оборачивает свои золотые в солнечном свете руки вокруг маленького создания. Отабек Алтын припечатывает в крепком объятии сестру Кендзиро Минами к своему сильному телу, чувствуя, как его пиджак становится мокрым от слез. Отабек Алтын обнимает еще сильнее.