Верфь

Первого апреля две тысячи четырнадцатого года ровно в десять часов утра Паркер Монтгомери стоял на пороге консервативного, как и расположившаяся в нем контора, здания. В голове билась лишь одна мысль: «Если всё же окажется, что это шутка, что это, мать её через колено, чья-то грёбаная шутка, если только... Сука, блять, Господи, пожалуйста, пускай это будет шутка!» И день подходит (если не специально подгадан) для розыгрыша, и погода располагает — вечно хмурое лондонское небо щерится лукавым солнцем, топит бесконечной расхлябанной голубизной, пожалуй, впервые на памяти Паркера. Не то, чтобы он часто бывал в столице, но стойкая ассоциация с нервирующим туманом и паскудной, не располагающей дурачиться моросью успела сложиться. Даже он сам готов закрыть глаза на откровенный идиотизм, плюнуть на потраченное время и изрядно потрёпаные нервы и почти искренне посмеяться. Если только... Самуэль Шиндлер оказался иссушенным годами, но вполне резвым стариком, в упор не понимающим какие шутки могут быть в столь ответственном деле. — Молодой человек, — возмутился он, — вы вообще представляете себе, чем именно мы здесь занимаемся? Моя семья хранит в целости и сохранности нотариальные архивы с тысяча семьсот девяносто первого года, а начала вести дела как минимум на век раньше. И ни разу, слышите, ни разу нам не были предъявлены какие-либо претензии. Милостью Её императорского Величества Королевы Виктории, да святится имя Её в веках, за выдающиеся заслуги перед короной моему прямому предку был дарован титул баронета. Да-да, молодой человек, я — пэр и сэр Самуэль Шиндлер для вас! Да мы уже двести лет ведём дела герцогов Кентских! Вы в самом деле думаете, что я мог поставить всё это под удар ради шутки?! — Глупый вопрос, простите, — смутился Паркер. — Очень глупый, — фыркнул нотариус и постучал пальцем по разложенным на столе документам, — особенно учитывая, что здесь написано. — Прошу прощения, но поймите и меня. Не каждый день сталкиваешься с подобным. Кстати, если мы уже обсуждаем этот... Эм... — Паркер запнулся, подбирая слово. — Договор? — Договор, договор. Даже не сомневайтесь — составлено по всем правилам и вряд ли получится обжаловать. Моя семья знает, что делает. — И в мыслях не было сомневаться... — Если честно, то и мыслей как таковых ещё не было. Не считать же «ой, чёрт, да как же, сука, так?!» конструктивными мыслями? — Я бы хотел выслушать ваши комментарии по поводу этого договора, в частности... — Комментариев не будет, мистер Монтгомери, — перебил Шиндлер. — Мне заказали предоставить вам заключение о подлинности, а не юридическую консультацию. Паркер слегка опешил, не ожидая столь резкого отказа, но потом сообразил, в чём может быть причина: — Вы представляете интересы... — он сверился с одним из документов, — мистера Колина Клауса? — Нет. — Почему же?.. Ах, да, конечно. Чёртовы формальности. Могу ли я нанять «Смидсон, Шиндлер, Штэйн и партнёры» для представления моих интересов в этом деле? — Нет. — Нет? — Паркер окончательно растерялся. — Простите, но кого, в таком случае, вы представляете? — Никого. Мистер Монтгомери, наша контора не собирается... — теперь уже нотариус запнулся, силясь подобрать слова. — Пачкаться в этом дерьме? — мстительно подсказал Паркер. — Представлять какую-либо из сторон в данном случае, — Шиндлер тяжело вздохнул, снял очки и начал тщательно протирать стёкла, словно пытаясь тянуть время. — Если дело дойдёт до суда, я, конечно же, дам показания и подтвержу и экспертизу, и подлинность документов, но... — Но что? — Но мне очень, очень, — Шиндлер, наконец, удовлетворился чистотой очков, водрузил их на место и уставился прямо на Паркера неожиданно жестким и колючим взглядом, — очень это не понравится. Мы с вами понимаем друг друга, мистер Монтгомери? Да что ж тут непонятного? Оказывается, Шиндлеры с их кристально чистой репутацией в годы войны занимались тем же, чем и все остальные — пытались выжить. В частности, сопровождали сомнительные сделки. Собственно, ничего удивительного и необычного в этом не было. Многие делали то же самое. Но «многие» и не отрицали. А вот Шиндлеры кичились своей репутацией, размахивая ей, как кружевными трусами, на каждом углу и были крайне не заинтересованы становиться «одними из». Выяснять конкретную меру их незаинтересованности Паркер не желал, ощущая себя кроликом, на которого надвигается асфальтоукладывающий каток. — Хорошо, — сглотнул он, — я понял. Допустим, я тоже не жажду сделать вот это, — он брезгливо тронул документы, — достоянием общественности. Мы можем договориться? — О чем же? — произнес Шиндлер таким тоном, что стало предельно ясно: договориться не получится. Что ж, Паркер тоже не вчера родился. — Наши интересы касательно предания этих документов огласке совпадают. Мы оба этого крайне не хотим. Не так ли, сэр? — Допустим. — Осмелюсь предположить, что и мистер Клаус достаточно умён, чтобы не тащить это дело в суд. Уверен, вы уже имели удовольствие вести с ним беседу, крайне похожую на нашу с вами. — Я не уполномочен обсуждать своих клиентов друг с другом. — Так, значит, всё же клиентов? — ухмыльнулся Паркер. — Не пытайтесь поймать меня на слове, молодой человек. У вас «ловилка» для этого ещё не выросла. Чего вы хотите? — Правду. Вы честно отвечаете на мои вопросы без этих ваших «это не юридическая консультация». Конечно, не консультация. Мы просто... эм... — Разговариваем? — Разговариваем, да. Мы просто поговорим об этих документах, а я со своей стороны обещаю сделать всё, от меня зависящее, чтобы никто никогда не узнал о вашей роли в этом деле. — Заманчивое предложение, — усмехнулся Шиндлер, — но нет. Вы, мистер Монтгомери, и так из кожи вылезете, чтобы о них никто не узнал. — Не совсем, сэр, нет, — поправил Паркер. — Я вылезу из кожи, чтобы оставить за собой бизнес. Ну, хотя бы большую его часть. И на каком-то этапе я могу прийти к выводу, что мне выгоднее лезть из кожи публично. — Я раздавлю тебя, щенок... Вот! Наконец-то, нормальная реакция. Паркеру уже до оскомины надоело это жеманство. Бизнес он бизнес и есть; какая к чёрту разница, белый он, серый, чёрный или бирюзовый в крапинку? Люди всегда — всегда! — ищут свою выгоду, а степень соблюдения ими этических норм находится в прямом соответствии с приемлемым уровнем потерь. И кто же определяет эту «приемлемость», как не сами люди? Очень удобно. Особенно, если знать, куда давить. — Не сомневаюсь. Но подозреваю, что в тот момент мне будет немного всё равно, поскольку моя репутация уже будет уничтожена. В отличие от вашей. Итак, сэр, не хотите ли поговорить? Самуэль Шиндлер долго и со вкусом матерился, совсем не по-стариковски грозил физической расправой. Ходил с кем-то советоваться. Потом снова матерился, ещё грязнее, и напоследок попробовал воззвать к совести. Паркер спокойно пил чай, кивал и ждал. И так было ясно — если не вызвал охрану, значит ответит. — Это просто возмутительный шантаж, молодой человек! Вам должно быть стыдно. — Да-да, конечно, — согласился Паркер и придвинул разложеные на столе документы ближе к себе. — Я могу начинать? — Подписывать ничего не буду, — предупредил нотариус и, окончательно сдавшись, разрешил: — Спрашивайте. — Прежде всего я хотел бы понять, насколько вы уверены в подлинности этих документов? — Вы издеваетесь? Я подписал заключение! Вне всяких сомнений, эти документы подлинны. — Я понимаю, — поспешил заверить Паркер, — что вы уверены. Я ни в коем случае не обвиняю вас в халатности, просто хочу понять, откуда такая уверенность? Ведь вы же, в конце концов, не присутствовали при заключении сделки. — Ах, это... — Шиндлер расслабился. — Вы представляете себе, что такое нотариальный архив? — Не очень. — Тогда давайте с самого начала. Обычно нотариусов воспринимают как адвокатов с правом свидетельства подлинности подписи или копии. На самом деле и то и другое неверно. — Что «и то и другое»? — Нотариус совсем не обязательно является адвокатом. Это, скорее, совмещение функций, чем необходимое условие. Юрист — да, всенепременно, но не адвокат. И функции его значительно шире, чем сверять копии с оригиналом или человека с его паспортом. Не буду утомлять вас перечислением всего, что нотариусу делать можно и чего нельзя. Для вашего вопроса важно, что нотариус, с согласия заявителей, конечно, может составлять проекты сделок, удостоверять эти самые сделки или принимать на хранение документы, например, содержащие условия сделки. — Хотите сказать, что до сих пор эти документы хранились у вас? — Да, мистер Монтгомери. Но всё не так просто. В вашем случае мой родственник взял на себя все три функции: он и помог вашим с мистером Клаусом прапрадедам согласовать условия сделки, и заверил её, и принял документы на хранение. Предупреждаю сразу, в нашей семье принято хранить вместе с конечным результатом договора и всю переписку с промежуточными черновиками. — Зачем? — удивился Паркер. Кому какое дело, о чём был спор? Важно ведь, чем дело кончилось. — Во избежание возможных разночтений в будущем, — Шиндлер презрительно фыркнул, показывая своё отношение к вероятности такого события. — Так что имейте в виду, Ирвинг Монтгомери заключил с Франком Клаусом именно ту сделку, которую подтверждает этот документ. — Да ладно, — не менее презрительно фыркнул Паркер, — и какую же из двух? Здесь есть два договора. Оба оформленны вашим предком. — И оба подлинны, — скривился Шиндлер. — Мне жаль разочаровывать и ломать семейные мифы, но ваш прапрадед занимался разбоем и мародерством. На пару с подельником они вынудили законного владельца верфи подписать вот этот договор о купле-продаже. А затем, как следует вот из этого обоюдного признания, прирезали несчастного, пожалев и той воистину смешной суммы. Полиция довольно быстро вышла на их след; судя по всему, арест Клауса был лишь вопросом времени, а там и до вашего прапрадеда добрались бы. И тогда Клаус и Монтгомери заключили вторую сделку, между собой: Клаус берет вину за убийство на себя, уводя следствие в сторону, не давая раскопать историю с принуждением к продаже. А Монтгомери, в свою очередь, хранит для потомков Клауса его половину верфи. Клаус стал своего рода тайным акционером. Мой предок постарался на славу, и прописанный в договоре механизм наследования железобетонный. Колин Клаус и в самом деле вправе претендовать на половину вашего бизнеса. — Да прям! — Да-да, любой юрист вам это скажет. — Любой юрист, увидев это, пойдёт прямиком в Скотленд-Ярд! — В этом-то и дело, — Шиндлер снова снял очки и потёр переносицу. — Мистеру Клаусу понятно, что до суда это дело доводить нельзя. Закон об отчуждении имущества законным владельцам ещё никто не отменял. И, к его глубокому сожалению, законный владелец отнюдь не он. — Ха! — И не вы, мистер Монтгомери. К вашему глубокому сожалению, это мистер Клаус тоже прекрасно понимает. — Какое же дерьмо, — скрипнул зубами Паркер. — Я вам скажу сейчас то же самое, что сказал месяц назад мистеру Клаусу, и, думаю, на этом можно окончить наш разговор, который ни в коей мере не юридическая консультация, как вы помните. Надеюсь, больше я вас, молодой человек, никогда не увижу. Итак, пойдете с этим делом в суд, оба окажетесь без ничего. С другой стороны — Клаусу в отличие от вас и терять нечего. У вас обоих нет выбора, кроме как найти компромисс. Признаться, Паркер опешил. Не каждый день тебе сообщают, что нужно за здорово живёшь передать какому-то левому мужику семейные активы. Половину. Часть. Хоть что-то, лишь бы заткнул пасть. Лишь бы никто и никогда не узнал, чья кровь течёт в Паркере Монтгомери. И вот тут Паркер окончательно понял — он ненавидит Колина Клауса.