Верфь

История Клауса оказалась настолько обыденна, что Паркер даже задумался, не обидеться ли. Его ожидания интриги, страстей, скандала банальнейшим образом разбились об образ типичного «колбасного» переселенца. Сколько их приезжает каждый год, настаивая на политическом убежище, а копнёшь чуть глубже — какая, к чертям, политика, какая идеология? Нет, выгода Королевства от прилива дешёвой рабочей силы очевидна, потому никто особо и не копает, но Паркеру-то зачем мозги пудрить? Всё же ясно, как божий день. Родом из небольшого хутора под Дрезденом, Колин воспитывался в лучших традициях коммунизма, социализма и страстного желания променять их на загнивающий капитализм. Первое насаждалось пансионатом, в котором мальчишка находился с понедельника по субботу, второе — дедом, забиравшим его на выходные и праздники. — Почему пансионат? — поинтересовался Паркер. Насколько он понял, родители Колина и его сестёр вполне себе живы-здоровы. — Знаете, — замялся Клаус, — времена тогда совсем непростые были. Вы не подумайте чего на Mütterchen. Она старалась, как могла. Отец-то в разъездах всё время проводил, светлое будущее строил. А ей как самой с четырьмя детьми? В общем-то, Паркер мог это понять. Но не принять. Для шотландца семья священна. Он, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, никогда бы не допустил, чтобы его дети росли вдали от дома. Не при живых родителях, нет. С другой стороны, то немногое, что он помнил о восточной Германии из школьных курсов истории, хорошо ложилось на рассказанное Колином и вырисовывалось не в самую радужную картину. Земли, выжженные войной. Люди, отравленные коммунистической пропагандой. Бедность, идущая рука об руку с фанатизмом: «Если нет у меня — не будет ни у кого». И чёрная всепоглощающая зависть к тем крохам, которыми правдами и неправдами удавалось завладеть. Паркер с трудом представлял себе реальность, в которой у человека нет ничего своего, даже совести. «От каждого по возможностям, каждому по потребностям». О, этот лозунг социалистической пропаганды, подслушанный ещё ребёнком на митинге то ли в поддержку то ли противСРП , Паркер хорошо запомнил. И так как социализм в те времена ассоциировался у него исключительно с красным флагом, медведями и балалайкой, завидовал он, конечно же, именно советским детям. Долго завидовал, пока отец наглядно не объяснил разницу между согласием и отсутствием выбора, между мечтой и рекламой. И что же подготовит ребёнка к жизни в таком мире лучше, чем приют — обитель серости и безразличия? Возможно, отсылая ребёнка в приют — «У нас это называется пансионат, мистер Монтгомери», — мать Колина и в самом деле выбрала для него лучший из возможных вариантов. В её понимании, конечно. Старший Клаус был совсем другим. В отличие от сына и невестки, он знал жизнь до Второй Мировой и советской оккупации. Помнил, что когда-то хутор — «У нас это называется деревня, мистер Монтгомери», — гордился лучшими в округе виноделами, а утопающий в цветах трёхэтажный дом с резными деревянными балконами и уютной мансардой под покатой крышей, принадлежал семье Клаус. Прадед собственными руками сделал половину мебели и широкую лестицу из темного дуба, переложил камины, провёл воду. Полы во всех комнатах и коридорах покрывали яркие лоскутные половики, сплетённые давно покойной прабабкой Колина, а белоснежные кружевные занавеси на окнах были предметом зависти всех соседок. Каждый угол этого дома дышал уютом и любовью. И именно его выбрал секретарь местного партийного комитета СЕПГ для партийных нужд и собственного проживания. — Конфисковали, что ли? — Не то, чтобы конфисковали… — замялся Колин. — Ладно, я понял. — «Не то, чтобы», ну да, как же. Паркер читал про такое. Небось, сами побежали предлагать, причём лучась счастливыми улыбками и распевая «Интернационал». Попробовали бы они не побежать. — А вас куда? — Кого как. Да вы не подумайте, дед позаботился, чтобы мы не остались без крыши над головой. — Так вот как ты попал в приют… — сообразил Паркер. — Ну, а к нам-то какими судьбами? Чем больше Колин рассказывал, тем паскуднее Паркер ощущал себя во всей этой ситуации. Мальчишка, сидящий перед ним, всего лишь хотел нормальной жизни. Очень хотел. Падение берлинской стены и объединение Германии слишком резко окунуло жителей восточной её части в незнакомый, но такой соблазнительный мир, жить в котором им предложили, а средств для этого не дали. Каждый крутился как мог; у кого-то получалось лучше, у кого-то хуже. До откровений Колина Паркер как-то не задумывался об этом. Германия, и Германия — капиталистическая страна, Евросоюз, всё как у всех. Но сейчас вдруг вспомнилось, насколько разочаровал его в своё время Росток, оказавшийся неприятно непохожим на столь любимые им города Баварии. — Понимаете, как получилось, — Колин уже не ревел, но опухшие глаза и красный натёртый нос не давали забыть недавнюю истерику и вызванное ей чувство брезгливости, — это как морковку перед ослом подвесить. Он её видит и хочет, а достать не может, как ни старается. Насчёт стараний и окупаемости усилий Паркер мог бы поспорить. Как и о том, что не все вершины покоряются с наскока — горцы знают, что иногда продвижение вверх возможно лишь короткими переходами. Он вообще много чего мог сказать Колину, но… …Эти документы, эта чёртова верфь казались тому шансом приподняться над болотом, в котором он просидел большую часть жизни. Понятно и ожидаемо. Проблема заключалась в том, что он не видел — или не хотел видеть, — других путей. А Паркер был готов скорее удавиться, чем ступить на путь, предлагаемый Колином. Со стороны могло показаться, что он очень внимательно слушает своего собеседника. На деле же мысли Паркера давным давно витали в абсолютно иной реальности, где он судорожно пытался найти выход из положения. Удобный ему самому выход, конечно же. Такой, чтобы и пацана надёжно заткнуть, и самому не оказаться ни с чем. Желательно быстро и без лишних посредников. Потому что, хотя Колин и повёлся на спектакль с показным равнодушием, но себе-то врать невозможно — подобный удар по репутации, учитывая британскую щепетильность, может так отрикошетить по кошельку, что, возможно, было бы дешевле согласиться на условия шантажиста. И это ещё при условии, что дело не дойдёт до суда, который тоже обойдётся не дёшево. А уж последствия самого суда… Нет, это вообще не вариант. Колин тем временем продолжал вещать о печальной судьбе своей, никак не желающей по мановению волшебной палочки становиться похожей на сценарий голливудского фильма о Золушке, о том, как Паркеру повезло родиться с золотой ложкой во рту, о замечательном британском законодательстве, дающим всем равные возможности… И тут Паркера осенило. — Ты ведь гей, не так ли? — прервал он собеседника буквально на середине слова. — Простите, но какое ваше дело? — смутился тот. — Впрочем, без разницы. Ты в курсе, что в Британии есть однополые браки? Дальнейшие переговоры мало чем отличались от привычных Паркеру сделок о купле/продаже. Колин пытался настаивать на привлечении своего адвоката для оформлении всех условий, прав и обязанностей в виде договора, но Паркер пресёк подобную инициативу на корню. — Ты или соглашаешься на мои условия, и тогда, поверь, я прослежу, чтобы вопросы визового режима, трудоустройства или сраной декларации о доходах больше не возникали в твоей жизни, или валишь отсюда к чёртовой матери! Паркер не заблуждался насчёт людской природы. Он знал — люди продавались. За деньги, за должность, за крышу над головой, за прощение, за возможность удовлетворить свои гадкие тайные мечты — главное назвать правильную цену. Он видел это всю жизнь; его верфи — стальные рёбра гигантских трансатлантических барж и взлетающие к небесам кружева палуб круизных лайнеров — держались на таких сделках. А потому предложение, которое он сделал Колину, казалось ему сведением проблемы к простому уравнению: входные данные — пансионат, безнадёга, мечта о другом мире; коэффициенты — деньги, статус, официальная бумага; результат — молчание. Не зря говорят: брачный союз — старейшая торговая сделка в мире. — Думаю, — сказал он мягко, почти ласково, — мы найдём общий язык. Колин вздрогнул. В глазах его на миг мелькнул отблеск какого-то давно отложенного чувства: не то отвращение, не то облегчение. Может, и то, и другое. Он ссутулился и прикрыл лицо руками, будто от ветра. Условия были просты и понятны: регистрация брака — чистая формальность; здесь, в Британии, всё юридически выверено; вид на жительство, помощь с поиском работы, официальная зарплата и чистые декларации, проживание за чужой счёт и далеко не маленькая сумма на карманные расходы — всё это пообещал Паркер. Взамен — молчание и отказ от любых претензий. Письменно. Контракт составит адвокат Паркера. Конечно же Колин согласился. Не сразу, нет. Видимо, делал какие-то свои проверки, возможно, с кем-то советовался. Кто-то же натаскал его перед встречей и написал ему ту изумительную речь — Паркер признавал, что сама по себе она была прекрасна. Эх, познакомиться бы… Паркер с огромным удовольствием вправил бы челюсть тому умнику. А потом переманил в свой юридический отдел. — Все будут в выигрыше, — сказал Паркер, когда через пару недель после их встречи Клаус позвонил и дал согласие на сделку. — И ты, и я. Я и ты, понимаешь? Он специально подчеркнул это «я и ты». Кем бы ни был кукловод, изначально подославший Колина к Паркеру, что бы не обещал ему, какие бы отношения их не связывали — это закончилось. Теперь Паркер держит в руках ключи от светлого будущего, а Колину стоит чётко определиться, на чьей он стороне. Как Паркер и предполагал, щенок понял его правильно, быстро просчитал свою выгоду и без зазрения совести переметнулся. За те две недели, что Клаус раздумывал — а по мнению Паркера набивал цену и пытался выторговать лучшие условия у «кукловода», — сам Паркер успел проверить его историю. Было в ней что-то такое мутное, с трудом поддающееся осознанию, что не давало покоя. К тому же, он никогда и никому не верил на слово. Даже самому себе. А в истории Колина что-то явно воняло. Ну, помимо очевидного. И Паркер не верил ни единому слову. То есть, внешне — да, всё выглядело гладко. Слёзы, заломленные руки, бедный мальчик с востока, неизвестный — пока ещё — кукловод. Но внутри у Паркера звенело — тонко, неприятно, как натянутая струна: слишком чисто, слишком ровно. И акценты расставлены уж больно правильно. Даже нищета эта какая-то театрально «правильная»: слишком выверенные детали, гнетущие декорации, интонация — будто с листа читает. И где же режиссёр всего этого спектакля? Кто? Кто? Ктоктокто? Кому настолько надоело жить, что решился встать поперёк пути Паркера Монтгомери? Кто-то из бывших партнёров? Конкурентов? У кого могли быть одновременно возможности раскопать ту мутную — мать её — историю и стальные яйца воспользоваться ей? Следующие дни Паркер провёл как на иголках. Не потому, что боялся. Он вообще редко чего-то боялся. Просто ощущение, что кто-то незнакомый дышит в спину, действовало ему на нервы. На какую-то крошечную, практически неосознанную долю секунды Паркер даже задумался, а действительно ли есть этот кто-то? Не видит ли Паркер тени чудовищ там, где их нет? Но нет. Глупости… Или?.. Впрочем, как раз это было довольно легко проверить. Уже на следующее утро он звонил юристу одной из своих легальных фирм, занимающейся именно франко-немецким направлением. Кроме выведших его в десятку богатейших людей Шотландии верфей, Паркеру принадлежало — полностью или на паях — ещё несколько компаний; деятельность некоторых из них в Британии была легальной лишь частично. — Дерек, помнишь, я просил тебя разузнать насчёт виноделен в… Да, да, именно та деревня. Как ты сказал? Гройнбах? Это где вообще? Под Дрезденом? — голос Паркера был деловито-лаконичен, отстранён, даже равнодушен — ничего личного, никаких Клаусов мать их Колинов, просто возможное вложение денег. — Говно винодельни, говоришь? Странно. Я читал, их вина награды разные получали… Ах, это ещё до войны было… А что произошло? Сменили хозяина и испортились? Ну да, так часто бывает. А старые хозяева не Клаусы ли были? Они, да? Точно, вот про них то я и читал. Ну тогда да, ты прав, в это новомодное говно вкладываться смысла нет, подбери что-то другое. Ещё один звонок Патрику О’Брайену — старому приятелю, который годами держал цепочку «мелких услуг» от налоговой до торговой палаты. Его Паркер попросил проверить, откуда Клаус берёт деньги на аренду, коммуналку и личные расходы. Патрик вопросов не задавал — привык за годы знакомства к странным взбрыкам паркеровой паранойи; там и партнёры были, и конкуренты, и любовники на одну ночь, и новый консьерж, а однажды тот попросил проверить собственную мать. Всё выглядело чисто: немецкий банк, небольшой счёт в евро, стабильные поступления. Источник — «частные переводы от семьи». Пронырливый О’Брайен как-то даже умудрился получить выписку со счёта, откуда деньги приходили — да, родители Колина. Через вторые и третьи руки, без прямых запросов, без имён. Никаких электронных следов, никаких официальных каналов. Ни малейшей угрозы вспугнуть «кукловода». Только цепочка людей, не связанных друг с другом, и ни один не догадывается, кому в конечно итоге служит. Полуправдой и полунамёками Паркер проверил и остальные факты, брошеные Колином в запале беседы. Информация приходила быстро и ничего подозрительного не содержала. Слишком быстро, если уж быть честным. Но Паркер прекрасно знал уровень собственных связей и отлаженных цепочек. Когда умеешь задавать вопросы так, чтобы они звучали как рутина, мир сам начинает отвечать. Хутор существовал («У нас это называется деревня, мистер Монтгомери»). Дом — тоже. Когда-то принадлежал семье Клаусов. Старый владелец умер в начале пятидесятых, и после его смерти дом перешёл под опеку муниципалитета. Это элементарно проверялось через немецкий реестр недвижимости. Ни слова о принудительной конфискации, ни следа «нечестного» отчуждения — естественно — но между строк всё читалось предельно ясно. Если всё ещё есть сомнения, достаточно взглянуть на адрес, а затем погуглить «здание партийного комитета СЕПГ Гройнбаха». Паркер облегчённо выдохнул: слова Клауса о том, что «дом забрали у прадеда после смерти», подтверждались. Всё сходилось: и даты, и фамилии, и даже пара старых газетных вырезок. Он не стал заказывать полный пакет архивных выписок — с первичными актами, подписями, цепочками решений. Такие запросы не делают из праздного любопытства, они оставляют след. А Паркер не хотел, чтобы кое-кто понял, что ему есть дело до истории какого-то восточнонемецкого мальчишки. Гройнбаховский закрытый детский пансионат тоже гуглился на раз, кто бы сомневался. Но вот учился ли там Колин? Паркер попросил своего секретаря сделать запрос в канцелярию пансионата — мол, новый соискатель должности предоставил ваш диплом и рекомендации, будьте так любезны подтвердить. Стандартный, рутинный запрос. Ничего личного, ничего лишнего. Такой же стандартный ответ: «Да, учился. Да, подтверждаем. Документы действительны». Он не уточнял профиль учебного заведения. Не спрашивал, чему там учили. Не интересовался списком выпускников. Пансионат и пансионат. («У нас это называется пансионат, мистер Монтгомери»). Приют, интернат, пансионат — какая, к чёрту, разница. Не то, не то… Что же не так? Что воняет? Паспорт выглядел идеально: подлинные голограммы, печати, отметки о пересечении границ. И всё же дотошный Паркер и его показал знакомому из консульства — тот мельком глянул и сказал, что всё чисто, просто «старого образца». Паркер не стал уточнять про чёртов «старый образец», потому что и так ясно, что опять не оно! К тому же, он не хотел, чтобы консульство слишком внимательно заинтересовалось его браком — фиктивным, как ни крути. Он вообще старался не связывать концы там, где это не было строго необходимо. Финансовая и юридическая часть оказалась даже скучной. Никаких долгов. Никаких судов. Никаких кредитов. Ни офшоров, ни странных вкладов, ни подозрительных движений. Ровный счётом ничего интересного, кроме неоплаченного штрафа за парковку велосипеда в неположеном месте. Велосипеда! Каким неудачником надо быть, чтобы получить штраф за парковку велосипеда? Трудовая биография Клауса тоже не вызывала… ничего. Консультации («оптимизация и пространственное планирование интерьеров с учётом энергетических потоков среды»). Краткосрочные контракты (ещё бы, как говорила бабка Паркера, земля ей пухом: «Если в борделе дела идут на спад, надо блядей менять, а не кровати двигать»). Частные структуры (хвала всем богам, что деньги налогоплательщиков не тратятся хотя бы на эту ерунду). Ничего громкого, ничего известного. Все фирмы реально существующие… некоторые уже в прошедшем времени. Что показалось Паркеру вполне логичным, учитывая, на что они тратили средства. Даже отсутствие публичности сыграло Клаусу на руку. Ни интервью. Ни публикаций. Ни соцсетей. Ни хоть какой фотографий с этих их «энергетических» конференций. — Серая мышь, — хмыкнул Паркер. — Боится света. И что? И ничего. Паркер вертел в руках старую фотографию — скан из районного архива: мужчина лет пятидесяти в сером кителе с эмблемой СЕПГ. Тот самый партийный секретарь, который, по словам Клауса, «выбрал дом для нужд партии». Он мог бы копнуть глубже. Сделать запрос через Берлин. Поднять земельные книги. Сверить подписи. Послать частного детектива. И… засветиться, спугнуть будущую жертву. А он не собирался. Не-е-ет. Не в этой истории. В конце концов, Колин — всего лишь марионетка. Мелкая сошка. Кто-то его подослал — вот и всё. Проверять нужно кукловода, а не мальчишку. А мальчишка… — Да пусть играет, — сказал Паркер, глядя в окно. — Пусть думает, что держит меня за горло. В сложившихся обстоятельствах это даже полезно. Мне. Он уже решил, где поселит Клауса — в своём доме. Под присмотром. Под контролем. Там, где ничего не может пойти не так. А потом он всё же нашёл. Не потому, что копал глубже. А потому, что раздражение не отпускало, и он решил ещё раз пройтись по тому, что уже видел. Паспорт. Самый обыкновенный немецкий паспорт. Чистый, аккуратный, без единой царапины. Он держал его в руках уже не раз — тогда, в кабинете, мельком, между делом; потом ещё раз, когда показывал знакомому из консульства. Документ не вызывал ни малейших сомнений. Всё было на месте: голограммы, печати, отметки. Паркер посмотрел на фотографию. На лицо. На взгляд. На дату. На серийный номер. На первый лист с печатями аэропортов Франкфурта и… Стоп. Медленно, почти лениво, он вернулся на страницу с фотографией. Дата рождения. Он моргнул. Потом перечитал ещё раз. Потом ещё. Тридцать пять лет. Не двадцать пять. Паркер откинулся в кресле и коротко выдохнул — не от удивления, а от облегчения. Вот оно. Наконец-то. Та самая заноза, из-за которой всё это время чесалось под кожей. Вот почему в рассказе Колина было что-то не так. Не бедность. Не пансионат. Не хутор и не дед. А человек. Двадцатипятилетний мальчишка не держится так. Не говорит так. Не выбирает слова так осторожно и экономно. Он либо рвётся, либо ломается. А Колин не делал ни то, ни другое. Он ждал. Тридцать пять лет всё объясняло. И спокойствие. И умение выдерживать паузы. И то, как он слушал — не чтобы ответить, а чтобы понять, где можно надавить. И истерику эту — выверенную, с нужными акцентами, как хорошо отрепетированную сцену. — Сукин сын, — пробормотал Паркер без злости. Не фальшь. Не подлог. Просто умолчание. Он сам додумал остальное. Сам решил, что перед ним мальчишка. Сам пожалел его. Сам поставил не ту цену. Паркер усмехнулся. Это была человеческая ложь. Понятная. Даже симпатичная. Человек хотел выглядеть моложе, слабее, выгоднее. В мире Паркера за такое не убивали — за такое торговались. Он закрыл паспорт и аккуратно убрал его обратно в папку. Напряжение, державшее его последние дни, наконец отпустило. Картина сложилась. Пусть не идеально — но достаточно, чтобы перестать рыть. Вот что его смущало. Вот почему история казалась театральной. Вот почему всё выглядело слишком правильно. Колин Клаус был не мальчишкой, попавшим в переплёт. Он был взрослым мужчиной, который играл роль. — Ладно, — сказал Паркер вслух, словно подводя черту. — Теперь понятно. Актёр, всего лишь актёр. Он нашёл ложь. Нашёл объяснение. И этого оказалось достаточно. Паркер откинулся в кресле и впервые за последние дни рассмеялся — коротко, беззвучно. Он не стал поднимать вопрос напрямую. Возраст — не преступление. Даже не повод для скандала. Особенно в Британии. Особенно сейчас. Главное — он нашёл ложь. Маленькую, понятную, человеческую. Клаус солгал не потому, что был опасен, а потому что хотел выглядеть выгоднее. Паркер улыбнулся. Это была та самая цена, которую он умел считать. Он закрыл папку, аккуратно положил её в ящик стола и впервые за всё это время позволил себе расслабиться. Кукловод? Да, вероятно, даже определённо — где-то есть кукловод. Но даже если и так — кукловод использовал обычного, пусть и не совсем честного человека. А с такими Паркер умел иметь дело. Он нашёл то, что искал. Нашёл объяснение собственному беспокойству. Нашёл слабость. И этого оказалось достаточно, чтобы снова почувствовать почву под ногами. — Этот брак, — пробормотал он, довольно щурясь, — это была прекрасная идея.