Верфь

— Этот брак, — шипел Паркер, — чья блядская идея это была? Он сказал это вслух, хотя в кабинете никого не было. Слова повисли в воздухе и медленно растворились в тишине — не в той уютной, дорогой тишине, за которую он когда-то заплатил архитектору чёртову прорву паундов, а в вязкой, раздражающей пустоте. Дом умел молчать. Дом умел не отвечать. Паркер прошёлся по кабинету, остановился у окна, посмотрел на серое утро и резко дёрнул штору. Пять месяцев. Всего лишь блядских пять месяцев — и мир, который он привык держать в кулаке, вдруг начал выскальзывать. Не рывком, не катастрофой, а мелко, почти незаметно, как песок сквозь пальцы. Самое мерзкое заключалось в том, что внутри дома всё было идеально. Колин был идеален. Даже более чем. Если бы кто-то со стороны попытался составить отчёт о его семейной жизни, тот вышел бы безупречным: ни конфликтов, ни сцен, ни претензий. Колин вёл себя ровно так, как должен был вести себя идеальный фиктивный супруг. Не лез, не спрашивал, не интересовался. Был вежлив, аккуратен и почти незаметен — как дорогая мебель, подобранная с умом и поставленная точно туда, где она никому не мешает. Не путался под ногами, не требовал внимания, не просил объяснений, не претендовал на пространство. Паркер иногда ловил себя на том, что не может вспомнить, видел ли его сегодня вообще. Это было… удобно. Колин вставал рано. Иногда слишком рано, так что Паркер, выходя из своей спальни, уже заставал на кухне пустую вымытую чашку и столь же тщательно вымытую раковину. Ни крошки, ни следа. Иногда — записка: «Буду поздно. Ужинать не буду.» Завтракал Колин либо вне дома, либо чем-то настолько невидимым, что казалось, будто он вообще не ест. Домашние правила соблюдал педантично: не шумел, не трогал чужого, не нарушал договорённостей. Спальни — раздельные. Вопросов — ноль. Жалоб — ноль. Присутствия — ровно столько, сколько было оговорено. Иногда они всё же ели вместе. — Ты опять эту траву жуёшь? — буркнул Паркер, глядя на тарелку Колина. Зелень, зелень, зелень, что-то на пару, ломтик рыбы, аккуратно выложенный, как экспонат в музее, половина помидора. Колин улыбнулся и чуть оттопырил мизинец, подцепляя вилкой салат. Манерно до омерзения. — Врач рекомендовал, — сказал он тихо. — Да и… привычка. — Привычка, — фыркнул Паркер. — Ты живёшь в доме, где одна бутылка вина стоит как твой месячный бюджет, а питаешься как монашка. — Я не хочу показаться неблагодарным, — поспешно ответил Колин. — Мне правда всего хватает. Он всегда так говорил. Мне хватает. Мне повезло. Я понимаю, что это временно. Паркер слушал это и чувствовал удовлетворение. Вот он — правильный баланс. Человек знает своё место. Не пытается урвать больше. Не лезет туда, где ему не рады. Иногда Колин выбирался «в свет». Галереи, закрытые вечеринки, дни рождения каких-то людей с фамилиями, которые Паркеру были известны, но не интересны. Колин возвращался поздно, аккуратно снимал обувь. Если и пах при этом алкоголем или чужими духами, то всегда принимал душ, прежде чем соваться к Паркеру. Иногда неловко рассказывал: — Я, кажется, не совсем туда вписываюсь. — Зачем ходил тогда? — Там было… красиво. Раньше я о таком только читал. — Привыкай, — бросал Паркер, не отрываясь от телефона. — Деньги требуют привычки. Колин кивал слишком быстро. Всегда слишком быстро, будто боялся, что пауза будет расценена как несогласие. — Конечно, — говорил он. — Я понимаю. Он действительно всё понимал. Или, по крайней мере, отлично изображал понимание. Сидел ровно, спину держал прямо, ел маленькими порциями, аккуратно собирая соус хлебом, будто боялся испачкать скатерть. Иногда Паркер ловил себя на раздражении от того, как тот ест: оттопыренный мизинец, слишком медленные движения, паузы между глотками — как будто Колин всё время находился под наблюдением невидимого жюри. — Ты можешь есть быстрее, — сказал Паркер однажды, уже не глядя на него. — Никто за тобой не следит. Колин улыбнулся — виновато, благодарно. — Простите. Привычка. Эти слова звучали слишком часто. Привычка. Понимание. Благодарность. Колин словно выучил ограниченный набор безопасных ответов и пользовался ими, не задумываясь. Иногда Паркер специально провоцировал. — Ты был вчера на приёме у Харрингтонов? — Да. — И как? — Красиво. — И всё? — Да. Паркер поднимал бровь, ждал продолжения — жалобы, восторга, зависти. Но Колин молчал, ковыряя устрицу и явно не понимая, чего именно от него ждут. — Ты вообще понимаешь, кто это был? — не выдержал он однажды. — Понимаю, — кивнул Колин. — Люди важные. Очень. И снова — ни вопроса, ни попытки ухватиться за возможность. Словно он желал быть частью этого мира, но не знал как. Ходил туда, куда его пускали, и уходил ровно тогда, когда считал допустимым. Возвращался домой слегка навеселе, иногда пахнущий дорогим алкоголем, иногда — чужим парфюмом, смущался и каждый раз говорил одно и то же: — Спасибо, что отпустили. Отпустили. Как будто он был на экскурсии. И именно в это время у Паркера начало сыпаться всё остальное. Сначала — раздражающе мелко. Банки вдруг стали задавать вопросы, на которые раньше прекрасно знали ответы. Юристы требовали подтверждений по делам, которые считались давным-давно закрытыми. Один из менеджеров внезапно решил, что именно сейчас — идеальный момент, чтобы заговорить о переработках и условиях труда. Конечно, на верфи началась возня. Рабочие, до того молчаливые и предсказуемые, вдруг заговорили. Ничего критичного, ничего, что нельзя было бы уладить — но снова невовремя. В самый неподходящий момент. В тот самый день, когда Паркеру нужно было быть в другом месте и заниматься совсем другими делами. — Они что, охуели? — рявкнул Паркер в трубку. — Пусть бастуют в свой выходной! Потом — личное. Муж одной из любовниц не устроил сцену, не полез с кулаками. Просто сел за соседний столик в ресторане. Слишком вовремя, чтобы это можно было списать на случайность. Сидел и смотрел. Спокойно. Пристально. Долго. Слишком долго. Паркер тогда отмахнулся. Совпадение. Люди — существа хаотичные. Просто доел стейк и больше туда не возвращался. Ни в ресторан, ни к любовнице. Затем — чёртова сделка. Та самая, которую он уже мысленно закрыл и переложил в папку «решённое». Конкуренты обошли его буквально на последнем этапе, предложив условия, которые выглядели не просто выгоднее, а точно выверенными. Как будто кто-то знал, где конкретно проходит предел его уступок. Раздражение было сильным, но всё ещё контролируемым. Рынок есть рынок. Но когда буквально за ночь к конкурентам ушла вторая сделка, Паркер рвал на себе галстук и матерился так, что секретарь закрыл дверь. — Dè an fuck a tha a’ dol ceàrr?! Он гасил эти пожары автоматически, не задумываясь. Подписывал бумаги, звонил, ругался, обещал. Всё это было частью рутины. Проблема заключалась не в масштабах происходящего, а в ритме. Слишком ровном. Слишком настойчивом. Как капля, падающая раз за разом точно в одно и то же место. Он искал причину. Он всегда находил причину. Но сейчас всё расползалось, как будто кто-то аккуратно, без нажима, подрезал нитки — одну за другой. И всё это началось после брака. Эта мысль возникла не сразу. Она не пришла оформленной фразой — скорее, как неприятное ощущение, будто ты наступил в лужу, но понял это уже в помещении, по следам на ковре. Паркер отгонял её, потому что не любил иррациональных связей. Он верил в людей, деньги и мотивы. В цепочки. В интересы. В то, что любое действие имеет источник. Колин при этом оставался идеальным. — Ты сегодня поздно, — сказал Паркер как-то вечером. — Да. Был на открытии галереи. — Понравилось? — Не знаю. Наверное. Паркер резко посмотрел на него. — Ты хоть что-нибудь хочешь? Колин растерялся. — В смысле? — Деньги. Вещи. Связи. Ты же понимаешь, что у тебя теперь есть доступ. — Я стараюсь не злоупотреблять, — сказал Колин после паузы. — Мне правда достаточно. «Сac cù gòrach, — подумал Паркер с раздражением. — Какого хрена было мотать нервы с верфью, если тебе нихрена не надо, кроме пары паундов на проезд? Пустышка. Ни жадности. Ни злости. Ни амбиций. Брал бы уже предложенные пятьдесят штук и избавил нас обоих от этой хуетени с браком! Cac-eanchainn… cac cù gòrach.» Колин был слишком никаким, чтобы быть источником. Пока он отыгрывал написанный кем-то другим сценарий… Ну, это было почти впечатляюще, да. Но переметнувшись и оставшись с Паркером один на один, лишившись того, кто вкладывал ему в рот слова, он лишился и какой-никакой индивидуальности. Паркер наблюдал за ним украдкой — не потому, что тот давал повод, а потому что привычка контролировать не исчезает сама по себе. Колин приходил и уходил по расписанию. Иногда они пересекались в гостиной, обменивались вежливыми репликами, иногда нет. Он не спрашивал, где Паркер был ночью, или днём, или всю неделю. Не задавал вопросов о поездках или засосах на шее. Не проявлял ни малейшего интереса к происходящему за пределами их соглашения. Если это была игра — то играл не он. Значит, кто-то другой. Мысль о кукловоде вернулась — не ярко, не сразу, но с тем самым ощущением логической неизбежности, которое Паркер уважал. Кто-то, кому выгодно расшатать его позиции. Кто-то, у кого хватило ума не лезть напрямую. Колин в этой схеме выглядел либо наживкой, либо случайным совпадением. Скорее, первое. Марионетка, которую выбрали из-за удобной биографии и вовремя подвернувшегося скандала. Заключив с Колином брак — фактически, купив его, — Паркер оставил за собой первый раунд, но, похоже, отступать его противник не собирался. Паркеру даже стало спокойнее, когда он это для себя сформулировал. Всё объяснимо. Значит, это не проклятый брак и не нелепая полоса неудач, а чья-то хорошо завуалированная попытка поиграть на его поле. И всё же ощущение не отпускало. Оно было мелким, въедливым, лишённым драматизма — как песок в ботинке. Ты можешь идти, можешь даже бежать, но каждый шаг напоминает о том, что что-то не так. Паркер ловил себя на раздражении в моменты, когда обычно был хладнокровен. Срывался на подчинённых и любовниках, хотя прекрасно знал, что те ни при чём. Плохо спал. Ел на ходу. Чаще пил. И тогда он начал замечать. Сначала — просто лицо. Женское, слишком выразительное, чтобы сливаться с фоном. Рыжеватые волосы с фиолетовыми прядями, собранные небрежно, словно нарочно; походка уверенная, но не вызывающая; манера держаться так, будто она всегда знает, где находится выход. Паркер видел её мельком — в холле отеля, в баре, на приёме. Не сразу. Не подряд. С интервалами, которые позволяли списать всё на игру памяти. Но память то у Паркера была хорошая. Он начал фиксировать эти встречи — сначала не сознательно. Скорее, как отмечают повторяющийся мотив в музыке: сначала он просто раздражает, потом становится невозможно его не услышать. Женщина появлялась там, где появлялся он. Не рядом, не вплотную — в пределах видимости. Иногда она смотрела в его сторону, иногда нет. Иногда казалось, что она вообще не обращает на него внимания. Но она всегда была там. Это и было самым подозрительным. К концу месяца он был уверен в одном: либо у него начались проблемы с восприятием и пора посетить психиатра, либо эта девица была частью той самой цепочки, которую он пока не мог разглядеть целиком. И, как всегда в таких случаях, выбор был очевиден. Паркер не верил в собственные галлюцинации. Значит, придётся проверять. Проверять Паркер начал осторожно, почти лениво — так, как проверяют не угрозу, а раздражающую деталь, мешающую сосредоточиться. Женщина не выглядела опасной. Слишком броская для настоящей тени и слишком спокойная для приманки. Такие либо работают на себя, либо на кого-то, кто умеет ждать. Он не стал дергать старые контакты и не подключал тех, кто знал его слишком хорошо. Выбрал цепочку попроще — частные базы, неформальные запросы, один звонок, второй. Имя всплыло быстро, будто и не пряталось. Частный детектив. Работает на адвокатскую контору, специализирующуюся на бракоразводных процессах. Не грязных, не скандальных — наоборот, тихих, аккуратных, с упором на доказательства и правильную подачу. Это уже было неприятно. Паркер перечитал краткую справку ещё раз. Порылся в памяти. Детектив появлялась там, где имело смысл появляться: гостиницы, рестораны, конференции, аэропорты. Всё легально, всё в рамках профессии. Ни одного прямого пересечения с его бизнесом. Ни одного повода для официального интереса. Кроме одного. И если этого недостаточно — иногда она пила кофе с Колином. Не часто. Не демонстративно, почти дискретно. Раз в пару недель, в одном и том же маленьком кафе на другом конце Эдинбурга. Сидели недолго. Без объятий, без особых эмоций, без видимого напряжения. Со стороны — чисто деловые встречи. Паркер смотрел на эти сведения и чувствовал, как внутри наконец-то выстраивается знакомая, понятная конструкция. Вот оно. Вот где проходила нить, которую он всё это время не мог нащупать. Колин оказался не таким уж и простым. Кажется, не такой уж и тупой. Да и амбиции, похоже, есть. Картина складывалась аккуратно, даже изящно. Есть детектив — значит, идёт сбор информации. Адвокатская контора — значит, подготовка. Частые, но неприметные встречи — обмен данными. Всё указывало на одно: Колин хотел зафиксировать его слабости. Не деньги, не сделки — супружеские измены. Самое простое. Самое банальное. И, что особенно неприятно, самое рабочее в британской юриспруденции. Паркер почувствовал злость — не резкую, а холодную, вязкую. Не потому, что его могли поймать — чёрта с два, контракт надо было внимательнее читать; Паркер специально оговорил, что раздела имущества не будет ни при каких условиях. А потому, что его пытались поймать. Тайно. Исподтишка. Под видом пай-мальчика, который не лезет и не суёт нос. — Ах ты ж mac a’ choin! — прошипел Паркер. — Решил играть в долгую? Решение пришло быстро. Быстрее, чем он ожидал от себя. Он закрыл все двери. Одну за другой. Без сцен, без объяснений, без привычных отступных. Любовницы получили вежливые, но окончательные сообщения. Любовники — короткие, сухие звонки. Никаких встреч. Никаких рисков. Никаких ситуаций, которые можно было бы повернуть против него. Дом стал почти стерильным. Зачем? Паркеру стало любопытно, что будет дальше. Любопытно — ах, это чёртово паркеровское любопытство, не раз уже игравшее с ним плохую роль — связан ли с этим кукловод, или же это целиком инициатива Колина. Заставит ли это кукловода сделать следующий шаг. Заметит ли он вообще? Колин, разумеется, не заметил ничего. Или сделал вид, что не заметил. Вёл себя всё так же — тихо, корректно, незаметно. Бесяще. Паркер несколько раз ловил его взгляд — спокойный, внимательный, но лишённый ожидания. Ни тени удовлетворения. Ни намёка на торжество. Паркер вытащил из сейфа брачный контракт, раскрыл на нужной странице, бросил Колину на колени и демонстративно ткнул пальцем в нужные строки. Колин пробежался глазами, задержался на секунду дольше нужного — и только потом вернул контракт, не комментируя. Через неделю Паркер проверил — Колин продолжил встречаться на кофе с девицей. Признаться, это немного сбивало с толку. Может, и правда совпадение? Прошло ещё несколько недель. Проблемы не исчезли, но изменили характер. Они стали… осторожнее. Как будто кто-то убрал лишнее давление, оставив только фоновое раздражение. Паркер списал это на собственную дисциплину. Он умел признавать, когда правильно просчитал ход. А потом была поездка. Обычная деловая командировка — контракты, встречи, формальные ужины. Возможность заключить новые знакомства — и для бизнесса, и для удовольствия. Заграница, отель, где персонал улыбается чуть шире, чем нужно, и запоминает имена после первого раза. Всё шло гладко — приятное разнообразие, после напряжения последних месяцев. Неделя переговоров подходила к концу и Паркер позволил себе расслабиться. Немного. Ровно настолько, чтобы снова почувствовать себя собой. Женщина появилась вечером, в баре. Села рядом, заговорила первой — легко, без нажима, английский с сильнейшим акцентом, заинтересованость во взгляде. Смех, случайное прикосновение, пара удачных совпадений в разговорах. Ничего нового. Всё знакомо. Он уже собирался предложить продолжить в номере, когда что-то внутри него щёлкнуло. Он поднял глаза — и увидел её. Ту самую. Рыжую с фиолетовыми прядями сучку. Частного детектива. Она сидела у дальней стойки, боком, с бокалом в руке. Не смотрела на него. Вообще. Но её присутствие было слишком точным, чтобы быть случайным. Слишком своевременным. Слишком… профессиональным. Паркер медленно выдохнул и отодвинул стул. — Прошу прощения, — сказал он своей собеседнице, улыбаясь. — Срочные дела. Он вышел из бара, не оглядываясь. В лифте сжал кулаки так, что побелели костяшки. Теперь сомнений не осталось. Его вели. Аккуратно, терпеливо, с расчётом на то, что рано или поздно он оступится. И разыгрывали при этом святую — тупую! — невинность. Терпение Паркера лопнуло. Он изменил билеты в ту же ночь. Никому не сообщил. Ни секретарю, ни — естественно — Колину. Домой ехал злой, собранный и готовый к разговору, который давно откладывал. К чёрту это всё. Сукина сына надо поставить на место, пока он не придумал что-то реально опасное. Он представлял себе сцену: оправдания, притворная невинность, возможно — истерика. Он знал, как выглядят люди, которых прижали к стене. А он ублюдка по этой стене размажет! К сожалению, он не был готов к тому, что увидит. Дом встретил его тишиной. Не той вежливой, к которой он привык, а настоящей — домашней, не настороженной. Из кухни доносился запах еды — жирный, плотный, будоражащий апетит. Такой еды Колин никогда не готовил. Паркер остановился в дверях, не сразу решившись войти. На кухне стоял другой человек. Колин… и не Колин. Он стоял у стола и, копаясь одновременно в телефоне, ел огромный сэндвич. Именно ел — не ковырялся, не клевал вежливо и жеманно, а вгрызался с аппетитом, не скрываясь. На нём были другие очки — массивные, тяжёлые, идущие ему намного больше привычных «невидимок». На щеках — щетина. Густая, тёмная, жесткая даже на вид. Светлые волосы, которые Паркер привык видеть аккуратно уложенными, отросли у корней, открывая тёмный, почти чёрный цвет. Округлость щёк и лёгкий румянец куда-то исчезли. Лицо стало резче, взрослее. Настоящее. Растянутая выцветшая футболка и сидящие низко на бёдрах спортивные штаны. Сейчас Колин выглядел на свои тридцать пять. Он поднял взгляд, заметил Паркера, замер на секунду, а потом спокойно продолжил жевать, приглашающе махнув ему сэндвичем. — О, — сказал он без тени смущения, — ты рано. Как неловко вышло. Приложился к банке пива (Пиво?Колин?) и добавил: — Хочешь сэндвич? Паркер открыл рот. И закрыл. Потому что впервые за пять месяцев Колин не ждал его реакции. Не извинялся. Не оправдывался. Не спрашивал разрешения. Он просто был. Ни намёка на испуг, лишь издёвка в насмешливо прищуреных глазах. И в этот момент Паркер понял: не было кукловода, не было третьего лица, не было игры вокруг. Игра всегда была именно здесь. На его собственной кухне. С крошками на столе и банкой пива в руке. И он ни черта не понимал в её правилах. — Сядешь или так и будешь стоять? — спросил Колин почти дружелюбно. Маска пай-мальчика лежала где-то рядом, ненужная, забытая. Дом больше не принадлежал Паркеру. Он потерял контроль над ситуацией, и даже не заметил, когда.