Верфь

Паркер проснулся резко, одним рывком, словно вынырнул из вязкого, тёмного омута. Он жадно втянул воздух, слишком глубоко, слишком резко, будто боялся, что кислорода не хватит. Лёгкие отозвались фантомной болью, горло на мгновение сжалось спазмом — знакомое, почти забытое ощущение. Панических атак у него не было с юности, и именно поэтому это выбило сильнее, чем любой кошмар. Несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к собственному дыханию, пока тело не подчинилось снова. Сердце постепенно сбавило темп. Пот холодил кожу. Паркер раздражённо отбросил простыню и сел, проводя ладонью по лицу. Дом был тих. Это успокаивало. Так и должно было быть. Вчера он намеренно отпустил прислугу на два выходных — без объяснений, без лишних вопросов. Дом должен был быть пустым. Без свидетелей. Без посторонних. Колин к этому часу обычно уже уходил — рано, почти всегда слишком рано, словно стремился исчезнуть прежде, чем Паркер окончательно проснётся. Паркер поднялся и вышел из спальни, уже мысленно выстраивая разговор, к которому готовился с ночи. Он спускался вниз уверенный, что окажется один. Что дом снова принадлежит ему целиком, как и положено. Поэтому звук застал его врасплох. Сначала — движение. Неосторожное, уверенное, чужое. Не скрип пола и не привычный шорох — шаги человека, который не боится быть услышанным. Потом — металл о керамику: нож или вилка задели тарелку, короткий, живой звук, слишком конкретный, чтобы списать его на случайность. И только потом — осознание. Кто-то был на кухне. Паркер замедлил шаги и остановился в проёме. Не стал сразу говорить. Привычка. Он всегда сначала смотрел. И увидел Колина. Колин стоял у стола, опираясь бедром о край, и ел. Именно ел — не изображал, не соблюдал ритуал, не держался так, будто за ним наблюдают. В руках — огромный, небрежно собранный сэндвич: хлеб перекосило, сыр вытекал густыми нитями, соус капал на столешницу. Рядом — открытая банка пива. Холодная, судя по конденсату. Паркер машинально отметил: не его марка. Дешевле. Проще. Выбор человека, который не пытается соответствовать. Он скользнул взглядом выше. Очки — непривычные, другие. Не тонкие, не «невидимые», не те, что исчезают на лице. Эти подчёркивали черты, делали взгляд жёстче, тяжелее. Под ними — глаза, спокойные, уверенные, без той постоянной настороженности, к которой Паркер привык. И щетина. Паркер прищурился. — Такую щетину трудно скрыть, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, но внутри уже поднималось раздражение. — Ты что, раньше брился каждый день? Колин не дёрнулся. Не замер. Не стал торопливо оправдываться. Он спокойно доел кусок, прожевал, облизал пальцы и только потом посмотрел на Паркера поверх очков. — Крем, Паркер, — ответил он буднично. — Обычный крем для удаления волос. Дважды в день. Он сказал это так, будто речь шла о чистке зубов или утреннем душе. Паркер почувствовал неприятный укол — не злости даже, а осознания масштаба. Дважды в день. Каждый день. Месяцами. Он снова посмотрел на лицо Колина внимательнее, почти профессионально, как смотрят на человека, в котором ищут подвох. Та округлость, которую Паркер считал врождённой — мягкие щёки, юношеская полнота, почти мальчишеская — исчезла. Лицо стало резче, суше. Скулы обозначились. Челюсть — жёсткая, взрослая. — И куда делись щёки? — спросил он, не скрывая раздражения. — Похудел? Или это тоже часть спектакля? Колин хмыкнул, отхлебнул пива. — Вставки, — сказал он. — Силикон. Ничего сложного. Снимаются за пару минут. Можно купить в любом магазине театральных атрибутов. Он пожал плечами и добавил, будто между прочим: — Ты правда не замечал раньше? Я пару раз забывал их вставить. Эта фраза задела сильнее, чем откровение. В ней не было оправдания — только лёгкое недоумение, словно Паркер был наивен. Паркер стиснул зубы. Он смотрел и не мог отделаться от ощущения, что перед ним не новый человек, а старый, просто наконец переставший притворяться. Собственно, так и было. Это злило сильнее всего. Одежда была другой. Не аккуратная, не подчёркнуто нейтральная. Растянутая футболка, открытая на груди ниже, чем следовало, спортивные штаны, сползшие на бёдрах. Ни следа прежней выверенности, того постоянного напряжения, с которым Колин раньше существовал в пространстве, словно боялся задеть воздух. — Ты выглядишь… иначе, — сказал Паркер, подбирая слово. Колин усмехнулся, не отрываясь от еды. — Наконец-то. Приятно снова стать собой, знаешь ли. Он вернулся к сэндвичу, будто разговор был исчерпан. Паркер почувствовал, как внутри нарастает раздражение — не резкое, а вязкое, тягучее, поглощающее с головой. Его бесило даже не поведение как таковое, а отсутствие реакции. Раньше Колин реагировал на каждое движение, каждый взгляд. Сейчас — нет. Сейчас он просто был. Паркер сделал шаг вперёд. — Ты что творишь? — спросил он ровно. Колин снова ответил не сразу. Дожевал, вытер пальцы о салфетку, отставил банку. — Завтракаю, — сказал он. — Ты пьёшь пиво с утра. — Да, — спокойно согласился Колин. — Иногда так бывает. Паркер оглядел кухню — крошки на столе, сковорода, оставленная на плите, следы жизни, которые раньше Колин стирал до стерильности. — Убери это, — сказал он. — И приведи себя в порядок. Колин посмотрел на него внимательно. Не дерзко. Не вызывающе. Просто внимательно — как смотрят на человека, который сказал что-то неуместное. — Нет, — ответил он. Одно слово. Короткое. Окончательное. Паркер почувствовал, как внутри что-то неприятно дёрнулось. — Что значит «нет»? — Это значит «нет», — Колин снова взял сэндвич. — Я доем. Он опустил взгляд на свой телефон, словно разговор был закрыт. — Ты забываешься, — сказал Паркер. — Это мой дом. Колин усмехнулся — уголком губ, уверенно, по-взрослому, — и посмотрел прямо на него. — Да, — сказал он. — Пока что. И в этой фразе не было ни угрозы, ни вызова. Только спокойная констатация факта. Паркер открыл рот, собираясь ответить — и вдруг понял: Колин не ждёт его реакции. Не ловит интонацию. Не готовится отступать. Он просто ел и смотрел, будто проверял, сколько времени понадобится Паркеру, чтобы признать очевидное. Прежний Колин закончился. А этот больше не собирался исчезать по утрам, оставляя чистую чашку и молчание. Паркер смотрел на него и чувствовал странное, непривычное раздражение — не от потери контроля даже, а от того, насколько знакомым в последние месяцы стало это ощущение. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Не конкретно этот — чужой, спокойный, слегка насмешливый — а саму механику. Когда ты не просто смотришь, а собираешь человека. Фиксируешь привычки, оговорки, паузы. Отмечаешь, где он врёт, а где даже не пытается. Где напрягается. Где расслабляется слишком рано. Паркер делал так всю жизнь. Он знал, как выглядят люди, которые считают себя ведущими, а как — те, кто на самом деле ведёт. Разница была не в громкости, не в деньгах и не в статусе. Она была в том, кто смотрит дольше. Кто ждёт. Кто не торопится с ходом, потому что знает — время работает на него. И сейчас Паркер вдруг поймал себя на мысли, от которой внутри неприятно сжалось: Колин смотрел на него так же. Не сегодня. Не с утра. Всегда. Все эти месяцы — слишком аккуратные вопросы, слишком быстрое понимание, слишком редкие реакции. Колин никогда не спорил. Никогда не сопротивлялся. Никогда не боролся за пространство. Он уступал его добровольно — раз за разом, словно отмечал, что именно Паркер считает важным. Деньги. Репутация. Контроль. Иллюзия превосходства. Паркер раньше считал это слабостью. Теперь — методикой. Он прокручивал в голове сцены — не отдельные, а фоновые, те, что раньше не цеплялись за внимание. Колин, который молча слушает. Колин, который кивает чуть раньше, чем нужно. Колин, который задаёт вопросы не в лоб, а сбоку, будто между делом. Колин, который всегда появляется там, где можно посмотреть — но не вмешаться. И главное — Колин, который никогда не делал попыток взять больше, чем ему предлагали. Это должно было насторожить. Но Паркер тогда решил, что перед ним просто пустышка. Удобная. Без амбиций. Без злости. Без зубов. Он ошибся в самом опасном месте. Потому что по-настоящему опасные люди не тянут одеяло на себя. Они смотрят, кто его держит, и ждут, пока тот расслабится. Паркер почувствовал, как по спине медленно ползёт холод. Не страх — раздражающее, цепкое ощущение, что его изучали профессионально. Не с ненавистью. Не с жадностью. С интересом. Почти с любопытством. Как объект. И что хуже всего — он не мог вспомнить ни одного момента, когда сам задался вопросом: а зачем Колину всё это? Он знал ответы на сотни других «зачем». Но это — пропустил. Сейчас Колин стоял на его кухне, ел сэндвич, пил дешёвое пиво и смотрел так, будто уже сделал все нужные выводы. Будто все данные давно собраны, проверены и разложены по папкам. И теперь ему оставалось только решить, какой именно вариант реализации выбрать. Паркер медленно выдохнул. Он всё ещё не понимал, где именно его подловили. Но впервые за долгое время понял другое — это был не случай. Не серия совпадений. И не чья-то грубая атака. Это была работа. Тихая, долгая, выверенная. И он оказался в ней не заказчиком. Паркер ушёл в кабинет, но почти сразу вернулся. Не потому что передумал — потому что понял, что молчание сейчас будет выглядеть как бегство. А бегство — это уступка. Он не собирался отдавать инициативу так дёшево. Колин всё ещё был на кухне. Доел. Тарелка лежала в раковине, немытая. Кофе стоял на столе — крепкий, без молока. Колин листал телефон, сидя расслабленно, с тем видом людей, которые никуда не спешат. — Нам нужно поговорить, — сказал Паркер. — Нужно тебе, — откликнулся Колин, не поднимая глаз. — Я в порядке. Паркер подошёл ближе, сел напротив. Он намеренно выбрал не своё место — напротив, лицом к лицу. — Ты врёшь мне месяцами, — сказал он. — Живёшь в моём доме, пользуешься моим именем, моими деньгами, моими связями — и сейчас изображаешь спокойствие? Колин медленно поднял взгляд. — Я не изображаю, — сказал он. — Я правда спокоен. — Ты уверен, что понимаешь, где находишься? — У тебя на кухне, — без паузы ответил Колин. — Пока что. Паркер стиснул зубы. — Ты вёл меня, — продолжил он. — С самого начала. Или я ошибаюсь? Колин подумал секунду. — Ты смотришь на это слишком драматично, — сказал он. — Я наблюдал. Ты сам делал всё остальное. — Наблюдал? — Паркер усмехнулся. — Ты называешь это наблюдением? — Да, — спокойно подтвердил Колин. — Я смотрел, как ты принимаешь решения. На что реагируешь. На что — нет. Где давишь, а где ленишься. Это полезно. Паркер наклонился вперёд. — Ты собирал на меня компромат. — Нет, — ответил Колин. — Ты слишком зациклен на слове «компромат». Компроматом давным давно озаботились наши прадеды. Мне нужны были не факты, а закономерности. — Например? Колин чуть приподнял бровь. — Например, как быстро ты считаешь себя победителем. И как долго игнорируешь то, что не укладывается в твою картину мира. Это попало точно. — И ради чего всё это? — Паркер сжал кулак, но удержал себя. — Денег? Статуса? Ты выбрал странный способ. Колин наконец отложил телефон. — Я выбрал единственный рабочий, — сказал он. — Ты не принимаешь людей всерьёз, пока не считаешь их частью своей жизни. Я стал частью. Паркер медленно выдохнул. — Ты думаешь, что контролируешь ситуацию? Колин усмехнулся. — Нет, — сказал он. — Я это знаю. Паркер резко встал. — Ты слишком много о себе думаешь. — А ты — слишком мало обо мне, — парировал Колин. — До сих пор. Паркер прошёлся по кухне, потом резко обернулся. — Хорошо. Допустим. Чего ты хочешь? Колин не ответил сразу. Он сделал глоток кофе, поставил чашку, сцепил пальцы. — Какая у тебя короткая память. Ладно, напомню. Половину верфи, — сказал он. — И давай без театра. Ты знал, что я это хочу. — Хотеть можно много чего, — Паркер усмехнулся. — Получают единицы. — Вот именно, — сказал Колин. — Я предпочитаю получать. — Ты думаешь, я просто отдам тебе половину бизнеса? — Не сразу, — спокойно ответил Колин. — Ты будешь торговаться. Угрожать. Давить. Потом поймёшь, что вариантов меньше, чем ты думал. Я подожду. — Это шантаж. Колин пожал плечами. — Это сделка с элементами развлечения. Паркер остановился напротив него. — Для тебя это блядская игра? — Конечно, — сказал Колин. — Если бы это не было игрой, мне было бы скучно. Паркер фыркнул. — Ты серьёзно рассчитываешь, что я буду сидеть и разгадывать твои загадки? Колин посмотрел на него внимательно. — Ты этим живёшь, Паркер. Просто раньше загадки задавал ты. — У тебя есть время, — продолжил Колин. — Не бесконечное. До года с момента заключения брака. — И что потом? — Потом ты будешь играть уже без вариантов, — спокойно сказал он. Паркер резко усмехнулся. — Я разведусь с тобой нахрен, вот и всё! Вот тут Колин не сдержал смешка. — О боже, нет, только не это. — Что — не это? — «Развод». Ты правда хочешь произнести это вслух? — Что тебя так веселит? Колин поднялся. Не резко, не демонстративно — просто встал и оказался слишком близко. — Ты правда думаешь, что развод — это выход? — спросил он тихо. — Развод тебя уничтожит. Не меня. Тебя. Паркер, ты не переживёшь развод. — Ты нихрена не получишь при разводе! — прошипел Паркер. — У нас жёсткий контра… — При чём тут я и контракт? Тебя будут ебать в открытую — пресса, партнёры, банки, твои же люди. Публично. Красиво. Со вкусом. Паркер замер. — Бред. Миллионы людей разводятся каждый день. — О… Но есть ньюанс — они не ты, Паркер. — О чём ты, чёрт возьми?! — Нет, — сказал Колин. — Так не интересно. Он чуть наклонился вперёд и заговорщески прошептал: — Ты хочешь аннуляцию, а не развод. — Есть разница? — Конечно. — Он выпрямился и отступил. Снисходительно ухмыльнулся самыми уголками губ и добавил: — Бесплатная подсказка. Дальше думай сам. Паркер стоял, сжав кулаки, чувствуя, как в голове медленно, неприятно начинает зарождаться мысль, у которой пока не было формы. — Ты слишком самоуверен, — сказал он наконец. — Это всегда плохо заканчивается. Колин улыбнулся шире, чем до этого. Не хищно — с интересом. Как человек, которому нравится сам процесс. — Обычно да, — согласился он. — Если самоуверенность ничем не подкреплена. Он наклонился вперёд, упёрся ладонями в столешницу, сокращая дистанцию намеренно. — А у тебя сейчас очень забавное выражение лица, — добавил Колин. — Такое бывает, когда человек впервые понимает, что его не обманывают, а переигрывают. — Ты переоцениваешь себя, — Паркер усмехнулся. — Ты всего лишь… удачно влез в мою жизнь. — Мм, — Колин склонил голову. — Нет. Я в неё встроился. И я бы не стал полагаться на удачу. Он выпрямился и прошёлся по кухне, не спрашивая разрешения, легко касаясь мебели, как своей. — Видишь ли, Паркер, — продолжил он, — удача — это когда всё может пойти иначе. А у меня всё шло именно так, как нужно. Медленно. Скучно. Надёжно. Паркер резко обернулся. — Ты наслаждаешься этим. Колин даже не стал отрицать. — Конечно, — сказал он легко. — Когда ещё можно так спокойно наблюдать, как человек твоего масштаба бегает по кругу и делает вид, что всё под контролем? Он остановился напротив Паркера, слишком близко. — Но я не жесток, — добавил он почти доверительно. — Я даю тебе шанс. Подсказки. Время. Интересную ставку. — Половина верфи — это не ставка, — процедил Паркер. — Это бред. — Для тебя — да, — Колин пожал плечами. — Для меня — идеальный финал. Симметричный. — А если я откажусь играть? Колин рассмеялся. Уже откровенно. — О, ты будешь играть, — сказал он. — Ты не умеешь иначе. Ты ненавидишь, когда что-то происходит без твоего участия. Он наклонился ближе, понизил голос: — Ты уже в игре, Паркер. Просто пока не понял правил. Паркер почувствовал, как злость и что-то ещё — неприятно похожее на азарт — сцепились внутри. — Ты думаешь, я не найду способа тебя сломать? Колин посмотрел на него с неподдельным любопытством. — Попробуй, — сказал он мягко. — Мне правда интересно, каким способом ты начнёшь. Он выпрямился, взял со стола чашку, сделал глоток кофе. — Только давай договоримся сразу, — добавил он уже почти весело. — Без грубых ходов. Я люблю красивые партии. Паркер смотрел на него и впервые ясно понял: Колин не просто уверен в победе. Он получает от неё удовольствие. И самое раздражающее — он хотел, чтобы Паркер тоже начал получать. Паркер выдержал ещё секунд десять. Ровно столько, сколько нужно, чтобы убедить себя, что он всё ещё держит ситуацию в руках. Что это просто разговор. Просто наглый человек на его кухне. Просто вопрос, который можно решить привычными методами. Потом Колин сделал одну маленькую, совершенно ненужную вещь. Он улыбнулся. Не издевательски — с лёгким, почти тёплым удовольствием. Так улыбаются, когда партия уже выиграна, но соперник ещё продолжает двигать фигуры. И у Паркера сорвало тормоза. — Хватит, — резко сказал он. — Хватит этой хуйни. Колин моргнул, но не отступил. — Уже? — спросил он. — А я только начал получать удовольствие. Паркер шагнул вперёд. — Ты думаешь, что можешь вот так прийти в мой дом, — голос сорвался, стал громче, — пользоваться моим именем, моими деньгами, моими людьми — и разговаривать со мной, как будто ты что-то решаешь?! Он схватил Колина за ворот футболки и дёрнул на себя. Это было быстро. Резко. Почти рефлекторно — так, как он делал сотни раз с людьми, которые переходили грань. Колин не сопротивлялся. Вообще. Он позволил себя дёрнуть, позволил приблизиться вплотную, позволил Паркеру удерживать ткань у горла. Только посмотрел ему в глаза — спокойно, внимательно, почти с интересом. — Вот, — сказал он тихо. — Это ошибка. Паркер тяжело дышал. — Заткнись. — Нет, — мягко ответил Колин. — Ты сейчас делаешь именно то, что я хотел увидеть. Паркер сжал пальцы сильнее. — Ты думаешь, я тебя боюсь? — Нет, — сказал Колин. — Я думаю, что ты злишься. Но не на меня. Он наклонил голову чуть в сторону, будто прислушиваясь. — Ты злишься, потому что понял: ты уже проиграл. А такие, как ты, этого не переносят. Паркер рванул его сильнее, вжимая в столешницу. Посуда звякнула. Кофе пролился, тёмным пятном расползаясь по дереву. — Ты нихрена не понял, — прошипел он. Колин чуть поморщился — не от боли, от неудобства — и вдруг улыбнулся шире. — Нет, — сказал он. — Это ты не понял. Паркер замахнулся. На долю секунды. Но этого хватило. — Вот она, — спокойно сказал Колин. — Фиксация. Паркер замер. — Что? Колин аккуратно, почти бережно, высвободил ворот из его пальцев. Паркер позволил — и осознал это только потом. Колин отступил на шаг и поднял руку. В ней был телефон. Экран светился. — Ты только что перешёл из «раздражён» в «агрессивен», — сказал он буднично. — И это, Паркер, очень полезное состояние. Особенно когда его можно показать. Паркер почувствовал, как внутри что-то холодно провалилось. — Ты записывал? — Конечно, — Колин кивнул. — Не видео. Аудио. Мне нравится минимализм. Он убрал телефон в карман. — Это не для суда, — добавил он почти снисходительно. — Пока. Это для тебя. Чтобы ты понял, что давление — не твоя территория в этой партии. Паркер стоял, чувствуя, как злость смешивается с чем-то ещё — неприятно похожим на запоздалое осознание. Он сам дал Колину то, что тот хотел. — Ты спровоцировал меня, — сказал он глухо. — Разумеется, — легко согласился Колин. — Я провоцирую тебя с самого начала, и ты идёшь именно туда, куда я рассчитывал. Он посмотрел на Паркера с тем же спокойным интересом. — Запомни этот момент, — добавил он. — Это первый раз, когда ты сделал ход не из силы, а из ярости. Паркер медленно выпрямился. Он понимал: если сейчас он продолжит — будет хуже. Гораздо хуже. Он развернулся и вышел из кухни, хлопнув дверью так, что дрогнули стёкла. Позади остался Колин — спокойный, довольный, аккуратно вытирающий кофе со стола. Первый настоящий срыв был засчитан. И партия пошла быстрее. Первые сутки Паркер не разговаривал с Колином. Это было осознанное решение. Не демонстративное — стратегическое. Он знал эту фазу: тишина, холод, лишение внимания. Обычно люди начинали нервничать уже к вечеру. Колин — нет. Он просто исчез из поля зрения. Не хлопал дверями, не провоцировал. Паркер пару раз ловил его в коридоре, на лестнице, в гостиной — короткие взгляды, вежливый кивок, лёгкая улыбка, будто между ними ничего не произошло. Ни напряжения, ни желания продолжить разговор. Это бесило сильнее, чем открытая конфронтация. На второй день Паркер включил систему. Секретарь получила короткий список имён. Юристы — срочные запросы. Старые контакты, частные базы, люди, которые обычно находили информацию ещё до того, как её начинали искать официально. Он работал методично. Без эмоций. Так, как всегда. Колин Клаус. Прошлое. Деньги. Связи. Ошибки. Ничего. Вернее, не «ничего» — слишком аккуратно. Образование есть, но без громких названий. Работа — проектная, фрагментарная, будто человек осознанно избегал длинных следов. Доходы — неровные, но объяснимые. Ни одного очевидного провала. Ни одного крупного успеха. Ни одного судебного дела. — Он что, призрак? — бросил Паркер в трубку. — Скорее, очень дисциплинированный, — осторожно ответили ему. — Такое ощущение, что он всегда знал, где не светиться. Это было плохое ощущение. На третий день Паркер пошёл дальше. Он поднял контракты. Старые сделки. Бумаги, которые считал закрытыми. Перепроверил формулировки, даты, подписи. Нашёл пару странных совпадений — мелких, не критичных, но неприятных. Слишком удобных для другой стороны. Слишком точных. Он позвонил в банк. — Это стандартная процедура, — услышал в ответ. — После изменения семейного статуса. Паркер замер. — Какого изменения? — Брака, — спокойно уточнили на том конце. — Мы обновляли профиль. Он положил трубку и несколько секунд просто смотрел в стену. Семейный статус. Эта мысль зацепилась, но пока не сложилась. Он отмахнулся. Не сейчас. Не то. Колин всё это время жил рядом. Иногда Паркер слышал его шаги. Иногда — голос, когда тот говорил по телефону. Колин больше не понижал тон, не уходил в другие комнаты, не прятал разговоры. Говорил открыто, спокойно, уверенно. Иногда смеялся. Паркер не знал, с кем он говорит. И это раздражало. На четвёртый день Паркер сорвался на юристах. — Мне нужны варианты, — сказал он резко. — Быстро. — Варианты есть всегда, — осторожно ответили ему. — В вашем случае… развод может быть крайне неприятным, если господин Клаус так захочет. Это слово снова всплыло — развод — и Паркер поймал себя на том, что вздрагивает. — Неприятным — не значит невозможным, — отрезал он. — Неприятным — значит публичным, — поправили его. — И долгим. И дорогим. И, возможно, с последствиями. Но да, ничего критичного, это можно пережить. Паркер закрыл глаза. Колин был слишком уверенным, когда говорил, что развод — не выход. Что-то должно быть. Что-то… Аннуляция. Слово всплыло само собой — тихо, без объяснений. Он тут же оттолкнул его, почти с раздражением. Нет. Колин не будет диктовать ему повестку. Это просто ещё одна попытка сбить с толку. На пятый день Паркер понял, что не продвинулся ни на шаг. Система работала. Люди отвечали. Бумаги сходились. Алгоритмы крутились, как должны. И всё равно он стоял на месте — как будто бился лбом в прозрачную стену. Он знал это ощущение. Оно появлялось редко. Обычно перед тем, как выяснялось, что кто-то заранее вычеркнул нужные ходы. Вечером он столкнулся с Колином в гостиной. Тот сидел с ноутбуком, босиком, закинув ноги на журнальный столик. Выглядел расслабленным. Даже довольным. — Что-нибудь нашёл? — спросил он легко, не поднимая глаз. Паркер замер. — Ты следишь за мной? Колин посмотрел на него и улыбнулся. — Нет, — сказал он. — Просто знаю, как ты работаешь. (пауза) — И знаю, когда у тебя начинаются проблемы. Паркер почувствовал, как внутри снова поднимается злость — но уже другая. Холодная. Сдержанная. — Ты слишком уверен в себе, — сказал он. Колин пожал плечами. — Пока что мне хватает. Он захлопнул ноутбук и встал. — Не переживай, — добавил он, проходя мимо. — Ты движешься. Медленно. Но движешься. Просто всё ещё не туда. Паркер остался стоять один. Он понимал: система не сломалась. Она была обойдена. И он всё ещё не знал, что именно искать.