Этого не может быть.

Девушки смотрят друг другу точно в глаза, кажется, даже не моргая. Карие — на удивление, — твёрдые и решительные. Серые — потерянные и потускневшие. Их взгляды будто пытаются рассмотреть то, что скрыто далеко и глубоко от внешнего мира; то, что творится в голове и на душе у обеих.        Они не замечают, как время неумолимо бежит вперед; как воздух вокруг становится наэлектризованным и густым настолько, что Лена может поклясться, что ощущает его физически.        Эта сцена действительно похожа на то, будто те ведут немой разговор, донося определённую информацию исключительно наклонами головы и различными вспышками эмоций в глазах.        Оля пришла в офис Темниковой с твёрдым намерением поставить ту на место, опустить с небес на землю. Всё утро она была в бешенстве, ненавидя то себя, то эту наглую брюнетку. Кровь закипала внутри шатенки от воспоминаний: как та ночью нежно и так по-собственнически целовала её губы; как руки невесты пытались быть везде, стараясь запомнить каждый изгиб красивого и подтянутого тела; как голубые, на тот момент, глаза горели восхищением; и как с утра девушка тихо встала, собрала вещи и ушла, ничего не сказав. Серябкина хотела накричать, избить да сделать, что угодно, что могло бы причинить боль Лене. Но стоя уже в кабинете ненавистной (так ли это?) девушки, она не могла вымолвить и слова. Ритм сердца замедлился, в горле образовался ком, а живот стянул болезненный узел. И непонятно было то, с чем всё это связано.        — Чем могу тебе помочь? — раздался хриплый от болезни голос хозяйки кабинета, которая, прочистив горло, переместила взгляд на панорамные окна, не в силах больше выдержать напор зелёно-коричневых глаз.        Это был уже не первый раз, когда девушка чувствовала себя так неловко и неуверенно в обществе шатенки. И с каждым разом это начинает бесить всё больше и больше.        И сейчас. Ольга молчала и продолжала следить за каждым действием своей будущей жены, будто испытывала ту на прочность. И это дико, дико раздражает. А вкупе с больной головой и саднящим горлом этот момент превратился в персональный ад для темноволосой.        — Что ты… — снова пробует Лена, но конец фразы утопает в сильном сухом кашле, которое раздирает глотку до жуткой боли. Она тянется рукой до горячей чашки с чаем, которую принесла Оксана. Первый глоток снова обжигает язык, грозясь на некоторое время лишить вкусовых рецепторов, но, тем не менее, горячая жидкость останавливает приступ кашля. — Прости. Так что же…        — Ты заболела? — перебивает на полуслове Серябкина, сводя брови к переносице.        — Видимо контрастный душ в виде дождя не пришёлся моему организму по вкусу, — безразлично пожимает плечами Темникова. — Так ты мне ответишь уже на вопрос или нет? У меня нет времени, чтобы просто так тратить его. Но её снова нагло проигнорировали.        — Собирайся, — кареглазая поднялась со стула и вышла из кабинета, оставляя Лену в полном замешательстве.        «Какого чёрта вообще происходит?»              

***

              Спорить с Олей бесполезно, поэтому спустя час или около того обе девушки уже выходили из такси у подъезда в квартиру брюнетки. Без ворчания последней, конечно же, не обошлось. Все её знакомые знают, что она по своей сути вредная и упрямая, а во время болезни так и вообще переходила все грани. Но под грозным взглядом карих или зелёных глаз (Темникова никак не могла рассмотреть точный оттенок радужки своей невесты) та всё-таки сдалась, обзывая своего секретаря предателем, потому что та встала на сторону шатенки.        На звук открывшейся двери Люцифер не прибежал, как обычно, снося всё и вся, а еле дошёл и сразу же улёгся. Сегодня этот питомец не пугал Серябкину, как вчера, а, наоборот, вызывал желание пожалеть. Видимо пёс тоже заболел. А всё из-за безрассудной хозяйки, которая сама вот-вот свалится с ног.        — Его покормить надо, — раздается тихий голос Лены, которая делает шаг по направлению кухни, но кареглазая перекрывает ей путь сначала рукой, а после и сама встает перед ней, складывая руки на груди.        — Неа. Даже не думай, — Оля за плечи разворачивает девушку и подталкивает. — Иди и ложись, я разберусь.        У Темниковой не было ни сил, ни желания, чтобы спорить, поэтому, ворча себе что-то под нос, она ушла в спальню. Скинув пиджак и расстегнув пару верхних пуговиц, брюнетка прямо в одежде упала на кровать и простонала в голос, наконец, расслабившись.        Из другой комнаты доносились шорохи, стуки полочек, а после и удар чего-то тяжёлого о пол, и всё это сопровождалось недовольным бормотанием шатенки.        — Ну у тебя тут и беспорядок, найти ничего невозможно, — раздаётся тихий голос совсем рядом. — Люц кушает. Теперь пора заняться тобой. Где аптечка или что-то похожее на неё?        — Без понятия, — тихо, безразлично и совсем не заинтересованно.        — Как с тобой сложно, — вздыхает Серябкина, садясь рядом с телом будущей жены, игнорируя колкую фразу той: «ну, так уйди отсюда», и касаясь ладонью её лба. — Чёрт возьми, ты такая горячая.        — Спасибо, я и так это знаю.        — У тебя высокая температура, бестолочь, — вспыхивает девушка. — Прекрати вести себя, как ребёнок, и скажи мне лучше, где я могу найти какие-либо лекарства?        — В тумбочке справа, — буркает в ответ темноволосая.        Несколько минут шуршания, отдаляющиеся шаги, звук льющейся воды на кухне, и снова Оля садится на постель.        — Выпей, — протягивает бокал с водой и две таблетки белого и оранжевого цвета. — Если чуть позже легче не станет, я вызову врача.        Лена не пререкается, а послушно проглатывает лекарство, запивая водой.        — Почему ты здесь?        — Ложись и постарайся уснуть, — снова Оля игнорирует вопрос, поднимаясь и выходя из спальни.        После принятия таблеток, брюнетка довольно быстро уснула, наплевав на то, что так и не разделась, и на покрывало, достать которое сейчас было не под сильной задачей.             

***

              Темноволосая просыпается, подскакивая на кровати. Дыхание слишком частое; грудная клетка быстро и резко то поднимается, то опускается; на лбу выступила испарина; а сердце стучит прямо в горле, заставляя чувствовать тошноту. Годы идут, а кошмары так и не отпускают.        Девушка пару минут сидит, оглядывая комнату, стараясь понять, где находится и что вообще происходит. Когда глаза привыкают к темноте, немного щурясь из-за света фонарного столба, который светит прямо в лицо, она понимает, что сидит у себя в спальне, укрытая в старый синий плед с изображением кота Тома и мышки Джерри. Садясь на край, спуская ноги на пол, замечает бутылку с водой на прикроватной тумбе, рядом несколько пластинок видимо с «лечебным» порошком, те же оранжевые таблетки и градусник, которого в доме брюнетки не было никогда.        Лена берёт термометр в руки, рассматривая его и хмуря брови, задаваясь вопросом: «откуда, чёрт возьми, он взялся, и как столько пачек „терафлю“ оказалось у меня дома?» Ответ приходит незамедлительно в виде вспышки воспоминания, где Оля заставляет сероглазую отправиться домой, укладывает, а после заставляет выпить лекарство. Скорее всего, что Серябкина ещё и успела сходить в аптеку, а иначе объяснить загадочное появление всего этого — невозможно.        Темникова встаёт и замечает, что голова уже не болит так, как раньше, виски не пульсируют, но горло всё равно продолжает першить. И Лена была бы не Леной, если послушно решила принять порошок от гриппа, поэтому она нагло игнорирует нахождение оного на тумбочке. Решив, что пора бы переодеться, подходит к шкафу и выуживает оттуда серые спортивные штаны и действительно огромную чёрную футболку с изображением печати Бафомета и надписью «the devil inside me»*. Сменив офисную одежду на домашнюю, девушка не заморачивается на аккуратном складывании белой рубашки и брюк, а просто кидает их на спинку стула.        Желая проверить, осталась ли шатенка у неё в квартире или нет, она заходит сначала на кухню, где обнаруживает полную миску Люца с собачьим кормом на полу, саму собаку, спящую рядом, и кастрюлю на плите, в которой находился куриный бульон. Но самой Ольги не оказалось. Гостиная также была пуста. В ванной комнате была тишина. Никаких признаков нахождения упрямой девушки. Однако открытая нараспашку дверь в маленькую комнатку привлекает внимание. Брюнетка точно помнит, что сегодня утром захлопнула ту, когда Майами вырвал ее из своих мыслей.        Подойдя ближе и встав у входа, оказывается правой. В комнате напротив окна замечает силуэт, который освещает тусклый свет лампы. Тихий шаг вперёд. Спина Оли немного сутулая, плечи опущены, голова наклонена вниз. Шаг в сторону и Лена видит, что коробка, стоящая ранее в углу, теперь стоит на подоконнике, а кареглазая в руках держит какую-то бумажку. Снова пару шагов вперёд. Бумажка оказывается фотографией, на которой запечатлены две девушки, обнимающие друг друга и смеющиеся в камеру. И воспоминания о том, как и когда был сделан снимок, бьют прямо в сердце, причиняя боль, руша все защитные стены.        — Ее звали… зовут Кристина, — запинается Темникова, пытаясь сморгнуть непрошеные слезы, не замечая, как вздрагивает Серябкина, поворачиваясь лицом.        — Лена, — карие глаза расширяются в страхе, — прости. Я… я не хотела. Я просто… — на каждом слове запинается девушка, — просто я искала… пыталась найти уборную, чёрт, это… — взгляд опускается в пол, а руки продолжают держать фото.        — Мы были вместе, — тихо, почти шёпотом продолжает сероглазая, будто не обращая внимания на реакцию Оли.        — Ты выглядишь здесь счастливой, — она снова смотрит на пару, — не то, что сейчас, — лишь губами проговаривает Оля.        — Да, так и было, — Лене удаётся хоть немного взять себя в руки, подходя к коробке, которая хранит столько воспоминаний о её прошлой жизни, где она была ещё совсем другой; которая хранит столько вещей, что сейчас могут причинить невероятную боль. — Мы были вместе с семнадцати лет. Ещё со школы. И мы были счастливы. Она была невероятной девушкой, будто не от мира сего, будто совершенно с другой планеты. Я готова была положить весь мир к её ногам, но ей хватало лишь ощущения моей руки в её. Крис всегда, как солнце среди грозовых туч, светила и грела своей улыбкой, — девушка дрожащей рукой взяла фоторамку, где был снимок русоволосой девушки с широкой улыбкой, медленно проводя пальцами по её силуэту. — Некоторые нас осуждали, не понимали, говорили, что это неправильно. Кто-то пытался нас рассорить. Даже её отец. Он ненавидел меня всем своим существом. Он проклинал меня за то, что я сделала с его дочерью, ведь она всегда была «нормальной», пока не связалась со мной. Вокруг нас всегда было много дерьма. И были моменты, когда я была готова отпустить Кристину, лишь бы ей не получать весь тот негатив. Но она всегда затыкала меня, обнимала и говорила, что мы сможем пройти через всё, но только если будем вместе.        Оля стояла тихо у одного из стеллажей с книгами, слушала и боролась с желанием подойти и успокоить брюнетку, когда та заикалась и стирала слёзы со своих щек.        — И мы были вместе. И все было хорошо. Даже лучше. Мы выросли, окончили школу, поступили в университеты. Крис, как и хотела, пошла на врача. Она так хотела быть педиатром, лечить и работать с детьми. А я, несмотря на то, что мечтала о юриспруденции, о желании защищать права людей независимо ни от чего, пошла на финансы, потому что так захотел отец. Ему всегда было плевать на мои желания, чувства. Да ему вообще всё равно на меня было. Неважно. А после с Кристиной начали снимать эту квартиру. Раньше здесь был полный завал всякого барахла, но она смогла разобрать здесь всё, навести порядок, сделать это место уютным. И эта комната, — смазанное движение рукой, обводя помещение, — она была нашим безопасным местом. Нашей отдельной вселенной. Там, где были только мы вдвоём, вдали от чужих глаз, сплетен и грязи.        Мы были вместе. Но не всё смогли пройти. Однажды возвращаясь домой я не нашла дома ни одной её вещи. Будто Кристины никогда и не было здесь, никогда и не было в моей жизни. Будто никогда не было нас. Я звонила, а в ответ лишь механическое: «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Знаешь, что произошло? — серые глаза, полные слез и боли, которую можно почувствовать, лишь взглянув в них. — Её отец. Чёртов родной отец положил свою дочь в центр реабилитации, чтобы любимая дочка вылечилась. Меня не пропускали к ней целую неделю. А, когда я увидела, то пожелала, чтобы меня вообще никогда не пускали. Она похудела, её волосы стали ломкими и серыми, а солнечная улыбка потускнела, пока не пропала вовсе. Я… Я пыталась, я хотела вернуть её. Приносила любимые фрукты, рассказывала истории, которые происходили с нашими общими друзьями. Но ничего не менялось. А спустя месяц Крис меня даже не вспомнила, не узнала. Я говорила о наших общих мечтах на будущее: о тихой свадьбе в маленьком городке во Франции; о том, как она хотела детей, похожих на меня; о собственной кофейне в Австрии и семейных путешествиях по странам. Но она лишь улыбалась и пожимала плечами. А потом от прежней Кристины ни осталось абсолютно ничего. И она выгнала меня, сказав, что я ей отвратительна.        Как оказалось, это мой папа помог её отцу с этим центром. И после всего этого он сказал: «Ты будущая наследница компании. А у главы должен быть трезвый ум, холодное сердце и твёрдая рука. Но сейчас ты похожа на тряпку». И тогда я и решила стать такой, какой хотел меня видеть. Все прошлые связи с друзьями были оборваны, появились новые увлечения, а с ними и новые знакомые.        Я два года строила свои стены, чтобы больше не чувствовать той боли от потери девушки, которая была центром моей жизни, и предательстве родных родителей. А потом появляешься ты.        Лена повернулась лицом к шатенке, прожигая её взглядом.        — Появляешься ты, что так беспринципно врывается в моё размеренное существование. Девушка, что сама себе противоречит. То оттолкнет, то притянет обратно. Мне было интересно поначалу. Во мне играл азарт выиграть спор у Майами, что ты не такая уж и натуральная, какую строишь из себя. Но чёрт бы тебя побрал, Серябкина! Со своими догадками о разбитом сердце. Кто тебя просил лезть мне в душу?        Темникова делает пару шагов к девушке, что находится в шоке, и оставляет между их телами расстояние равное буквально нескольким сантиметрам.        — Ты будто яд змеиный по моим венам, — тихий шепот, — яд, что так быстро и неостановимо, распространяется по всему телу. Ты — ненавистная мною мысль, что так прочно засела в моей голове. И это убивает меня.        У обеих тяжёлое и медленное дыхание. У обеих шоковое состояние. У обеих одно и то же желание.        — Я думаю о тебе непозволительно много для человека, у которого трезвый ум и холодное сердце. Думаю о том, что чувствуешь ты. Думаю, а хочешь ли ты быть рядом, как хочу того я? Хочешь ли держать мою руку? Хочешь ли моих объятий? Но я не знаю ответа ни на один из этих вопросов. Не знаю, что у тебя в голове, когда ты меня видишь. Может ты вообще ненавидишь меня? Может я тебе также отвратительна, как и многим другим? Готова ли ты променять свою «нормальную» жизнь ради того, чтобы быть со мной? И как бы мне не хотелось сдерживать эти мысли, я не могу.        Серые глаза бегают по лицу, что так неожиданно стало столь любимым, пытаясь найти ответы. Но взгляд останавливается на пухлых губах, что приоткрыты и, кажется, дрожат.        — А что, если хочу? — тихий и хриплый голос кареглазой, заставляет слегка дёрнуться от неожиданных слов.        Более никто не осмелился сказать хоть что-то. Воздух накалился до предела. А слова сейчас будут лишь как масло в огонь. Девушки просто стоят, пытаясь сохранить этот момент в памяти.             

***

             Следующим утром Лена встала крайне сложно. Голова кажется неподъёмной. Глаза болят. А всё тело будто налито свинцом. И одна мысль: «зачем вчера был нужен этот монолог?» — как удар битой по голове.        Не обратив внимание на бутылку воды и таблетки, что лежали на тумбочке у кровати, Темникова, собрав волосы в высокий хвост, оделась в спортивные шорты и майку-борцовку, наплевав на болезненное состояние, пошла в соседнюю комнату, где находился мини-спортзал. Ранее здесь была спальня её и Кристины. Но после произошедшего брюнетка сильно подсела на спорт, не желая убивать себя и своё здоровье алкоголем, и, убрав кровать, шкаф и тумбы с креслом-пуфом, поставила беговую дорожку и боксёрскую грушу, вымещая всю злость на ней. Этих двух тренажёров ей хватало.        И сейчас, желая очистить голову от ненужного, она заматывает кисти и каждый палец специальным бинтом и подходит к груше.        Каждый удар — один слог одного слова.        «Тряп-» — удар, «-ка» — удар.        — Тряпка, — чуть ли не кричит она своему отражению, поворачиваясь к широкому зеркалу на стене.        Один удар — один слог одного слова.        «Сла-» — удар, «-бость» — удар.        Вчера она проявила слабость. И поэтому сейчас зла на саму себя, желая выбить эту дурь.        И так минуту за минутой Лена, не останавливаясь, бьёт грушу. Бьёт до тех пор, пока руки не перестают её слушаться, не начинают трястись. Бьёт до тех пор, пока тело не ослабевает, опускаясь вниз на колени.        Она смотрит в зеркало на себя исподлобья. Хвост растрепался. Лицо покраснело. Майка липнет к потному телу. Её саму трясет от температуры или от перенапряжения, неизвестно.        «Жалкое зрелище» — думает Темникова.        — Ты совсем с ума сошла? — как вихрь появляется Оля.        Лена даже и не подумала, что девушка могла остаться на ночь у нее в квартире. Вчера вечером, простояв долгое время друг напротив друга, успокоив своё дыхание, Серябкина, ещё раз измерив температуру у сероглазой, уложила ту спать.        — Ты вообще в своём уме, а? — шатенка подошла к сидящей на коленях брюнетке и подняла её на ноги, обращая на себя взгляд безжизненных серых глаз, что так пугал. — У тебя вчера была высокая температура, тебе лежать надо, а не спортом тут заниматься.        — Твоё какое дело? — грубо кидает та, вырывая свои руки из хватки Оли.        — Как ты меня бесишь, — вспыхивает она в ответ. — Кто ещё мне будет говорить о противоречии? Вчера только всё было нормально, а сегодня снова строишь из себя непонятно кого. Тебе самой не надоело уже?        — Твоё. Какое. Дело? — рыча, проговорила девушка по одному слову. — Разве тебе не плевать? Разве ты не делаешь это всё только ради своего отца, чтобы тот не остался ни с чем?        — По себе людей не судят. Может ты и готова на всё это, но не я. Ты — чёртова эгоистка, которая…        — Зачем ты здесь? — тише, неувереннее.        — Я вчера не ответила, — пауза, шаг, и руки Серябкиной ложатся на плечи Темниковой. — Хочу.        Только возведённые баррикады снова рушатся под взглядом тёплых кофейных глаз девушки, которая становится всё ближе и ближе, несмотря на все попытки сопротивления. Тело Лены расслабляется, голова опускается, а руки безвольно висят вдоль тела.        — Он прав. Я — тряпка.        — Нет, — твёрдо говорит Оля, кладя ладони на щеки сероглазой и соприкасаясь своим лбом с её, — нет. Ты — не тряпка. И, как я поняла из твоего рассказа, никогда ею не была. Ты сильная.        «Ты сильная», «Ты сильная», «Ты сильная» — вот что на данный момент стало биться в голове у Лены. И она хочет верить в это. Хочет, чтобы именно эта девушка заставила её поверить в это.        Тяжёлые от тренировки руки цепляются за светлую блузку, сжимаясь в кулаки, притягивая шатенку ближе к себе.        — Ты останешься?        — Нет. Мне нужно идти домой. Но я хотела бы остаться, — она чувствует, как темноволосая сильнее прижимает к себе, не желая отпускать. — Мне правда бы этого хотелось.        — Ты будешь свободна вечером?        — А что?        — Мы могли бы сходить куда-нибудь? — щёки сероглазой быстро начинают краснеть, и она спешит перевести взгляд куда-нибудь, лишь бы не встречаться с карими.        — Да? — румянец Лены кажется ей очень милым, поэтому широкая улыбка появляется на её лице. — Во-первых, ты болеешь.        — Я готова даже выпить таблетки.        — Как отважно с твоей стороны, — Оля закатывает глаза. — А, во-вторых, это — свидание?        — Ты хочешь, чтобы это было свиданием?