My Deadly Sins: Bloodshed

А что бы сделали вы, чтобы забыться? Напиться, принять сильнодействующие наркотики, чтобы потеряться во времени или же просто оградить себя от всего мира, заперевшись в своей комнате и пустить лезвие по венам? У каждого свои методы забыть то, что происходит вокруг, по крайней мере, на время. Никто не говорит нам покончить жизнь суицидом, или закинуться чем-то вроде наркотиков. Мы решаем это сами, решаем прибегнуть к такому выбору, думая, что в одночасье избавимся от всего плохого. Почему некоторые люди думают именно так? Дело в их трусости и слабости. Такова их натура, которую они не в состоянии изменить. Больные люди, не видящие нового пути, не видящие луча в конце тоннеля. Могу ли я относиться к этим людям? Думаю, да. Я такая же больная. Больна психически, духовно. У меня другие ценности в жизни, которые далеки от понятия нормальности. Я вижу в извращенной натуре красоту, которую не заметит и при всем желании нормальный человек. Почему они не видят того, что вижу я и мне подобные? Сложный вопрос для меня лично, над которым я не перестаю думать, и по сей день. Красота есть во всем - в прекрасном и безобразном. Может, ее не видят люди, воспитанные по другим принципам? К примеру, избалованные детишки богатых родителей, которых с самого рождения учили тому, как хорошо иметь много денег и тратить их на всякие безделушки. Такие люди уже не видят ценности в простых вещах, только высмеивают это, как старье. У них свои взгляды на жизнь, возможно, такие же извращенные, как у психически больных. Их сводят с ума деньги, которые решают все. Вполне возможно, что им также сносит крышу, и они становятся маньяками. Внутренний мир человека не очень красив, по мнению большинства, и я имею ввиду не душу, а внутренние органы, которые так же красивы и прекрасны. В человеке красиво все, даже его расчлененное тело. Феликс мне постоянно говорил об этом, стараясь даже навязать эту идею. Возможно, в этот что-то есть. Наигравшись, тело можно сделать таким, как только будет угодно твоей больной фантазии. Его можно опустошить или отрубить некоторые части, чтобы казалось еще красивее. К примеру, у кого-то кривые ноги, некрасивые руки, непривлекательное лицо. Это как в пластической хирургии – можно исправить все. Только назад уже не вернуть. Проснувшись, почему-то именно такие мысли витали в моей больной голове. Взглянув на часы, которые показывали только четыре часа ночи, я перевернулась на другой бок. Когда-то у меня было больше времени для подобных раздумий – каждый день по нескольку раз, пока меня не прерывали. Сон куда-то пропал, ушел также быстро, как и пришел, и теперь я только вошкаюсь в своей кровати, не зная, чем себя занять. Вдруг меня, словно забывчивого человека, осенило в ту же минуту – как это, нечем заняться? Для чего тогда, черт возьми, в подвале у меня лежит связанная девушка, которая, скорее всего, уже спит? Очередная вещь, которой нужно поскорее заняться и выбросить, пока никто не заметил. - Скажи мне, Саш, как долго мы будем гореть в аду? – спросил меня когда-то Феликс, поглаживая грязные волосы, которые отросли до плеч. - Всю оставшуюся жизнь? – предполагаю я. Усмехнувшись и подумав, понимала, что оно будет именно так. – Почему ты спрашиваешь? - Мне интересно, сколько времени я проведу со своими близкими, - заулыбался тот, вскоре начиная заливаться злобным смехом, воображая, как его «встретит» жена и дети. - Ты спятил, - кидаю я, смотря в потолок. Тогда я действительно думала, что больница сводит его с ума еще больше, он становится опасным для общества, даже для меня, но мне потребовалось очень много времени, чтобы понять его слова. Он говорил мало, а если и говорил, то скажет что-нибудь этакое, что моему разуму не постичь – только со временем. Он постоянно рассуждал о семи кругах ада, твердил это не только мне, но и окружающим санитарам, которые предпочитали сразу уводить его в другую камеру, поговаривая «пусть успокоится». На его душе куда больше грехов, чем я думала. Он делал много, как сам говорил, «плохих вещей», за которые должно было быть стыдно любому нормальному человеку, но это был не просто человек – это был Феликс, который мечтал пройти все семь кругов ада и познать, то самое чувство победы. Но все же, он спятил. Спятил давно, и безнадежно было возвращать его к прежней жизни, к которой он никогда больше не будет готов. У него не было связей, благодаря которым он бы мог также преспокойно оказаться на свободе спустя несколько лет. Не скажу, что он в этом так нуждался. Никто и никогда бы не вытащил подобного монстра на свободу, научил бы его правильно жить и прочее, что свойственно нормальным людям. Его поймали только при убийстве собственной семьи. Чертов сукин сын. Убивая многих других людей ради забавы или же заглушить боль после смерти матери, он мечтал создать семью, чувствовать полную идиллию, при этом, даже не отмыв руки от чужой крови. Он думал, что сможет раз и навсегда порвать с прошлым связь и стать другим, как мечтала я. Он никогда не говорил о своем старшем брате, который всегда сторонился его. На это были причины. Любили ли они друг друга, как родные братья? Феликс не мог ответить на этот вопрос, ибо даже не мог предположить, каков ответ. Я редко поднимала тему о его родственнике, и мужчина всегда старался перейти на другую тему. За каких-то несколько месяцев он стал для меня чем-то большим, чем просто сосед по камере. Иногда я его боялась, как бояться маленькие дети страшных историй или дешевых фильмов ужасов, где режиссер, чтобы задеть психику человека, показывает сплошную расчлененку с мясом и кишками, разбросанных по кровавому полу. Он пугал, завораживал и притягивал, как любой предмет, к которому родители запретили прикасаться и приближаться. В первый раз я ощутила тепло его кожи в августе месяце, когда за хорошее поведение нас выпустили на площадку. Он сидел на инвалидном кресле – не знаю почему, спрашивать не хватило смелости – глядел куда-то вдаль, словно сквозь высокие темные стены, которые ограждали нас от всего мира. Около него сидели двое санитаров, готовые, если что, наброситься и успокоиться темноволосого, рослого Феликса, который страдал психическими срывами. Видя меня, он дарил мне слабую улыбку, искренне радуясь видеть меня при солнечном свете, на котором моя кожа становится еще бледнее. На ней видны ссадины, небольшие порезы от острых камней. Он воспринимал меня любой, какая бы я не была – заплаканной, расстроенной, хладнокровной или раздавленной. Феликс всегда улыбался. - Под присмотром, мистер психопат? – приветствуя его с такой же улыбкой, я оказываюсь рядом, вся в белом, словно ангел. - Как видишь. Мы старались не портить подобную идиллию ненужными разговорами, которыми еще могли насытиться в камерах. Феликс Миллер вновь царапал свою кожу, оставляя кровавые разводы, и протягивал руку в мою сторону, словно маня запахом своей крови приблизиться к нему. Я всегда велась на его действия, садилась ближе, вдыхала вкус крови и облизывала губы. Этим мужчина напоминал мне Елену, ее тело, ее вкус, ее кровь, которая струей бежала по ее шее. - Хочешь, чтобы я спятила вместе с тобой? – интересуюсь я, коснувшись в первый раз его темной груди, не закрытая рубашкой. Думаю, он всегда был таким теплым. Он бы мог согреть в лютый мороз. Кожа смуглая, дряблая, как у старика, но были видны очертания мускулов. Коснувшись раны на его правой груди, которую он расцарапал специально для меня, я пачкаю указательный палец его кровью, и не проходит минуты, как я с желанием облизываю палец. Привкус железа – этого я никогда не забуду. В какой-то момент, я понимала, что хочу еще, но санитары слишком близко – они следят, выжидают, не сводят глаз с наших бренных тел, с наших лиц, которые не выражают агрессии. - А разве ты еще в здравом уме? – тихо протягивает он, царапая шею длинными ногтями. - Хочешь забрать последнее? – моя улыбка такая же белоснежная, как и его рубашка, на которой, в скором времени, видны капли крови. - Я забрал уже достаточно, Саша. Мы смотрели на радостные лица новичков, которые, возможно, даже не понимают, в каком аду оказались. Они забыли на время все проблемы и невзгоды, что окружают их. Присматриваясь, так и не скажешь, что у девушки с длинными рыжими волосами, которая задорно хлопает в ладоши при каждом попадании баскетбольного мяча в корзину, обнаружили шизофрению и за ее плечами несколько попыток суицида, которые закончились провалом в ее сторону. Не скажешь, что болен и высокий парень, играющий за команду «красных», который бегает быстрее всех в больнице. Насколько помню, он страдает дромоманией – не удивительно, почему он быстро бегает и желает сменить данное место. Взглянув на парня средних лет, низкого роста, стоящего около калитки и терпеливо чего-то ожидавшего, нельзя сразу сказать, что он страдает неконтролируемыми паническими атаками. Пока все радовались мимолетным счастьем, парень среднего роста уже таил страх. Это мы заметили потом, когда он стал чувствовать удушье, хватался за левую часть груди и вскоре перестал контролировать свои действия, когда санитары оказались рядом. Кто-то, окончательно съехав с крыши, делал то же самое, что и парень, привлекая этим внимание и громко смеясь. Этот смех подхватил и Миллер, посчитавший, что это смешно. Я, наверное, была единственной, кто заворожено смотрела на его бренное тело, которое санитары поднимали с асфальта. Его лицо было испачкано в грязи, острых камнях, которые царапали его кожу. От вида крови я хочу приблизиться к мужчине, даже помочь ему избавиться от мучений, которые он получает, чувствуя боль, но Феликс останавливает меня, крепко вцепившись в мою руку. Он знал мои действия наперед, чем помогал повернуть ситуацию в мою сторону, изменить некоторые события. После его смерти я часть бываю на кладбище, которое находится за психиатрической больницей. За восемь лет его фотография потемнела, выцвела, но я продолжала ухаживать за его могилой, словно он – единственный человек в моей жизни, который смог вытащить меня из дерьма, показать светлую сторону, и даже после его смерти я часто вспоминаю то, что он любил говорить по вечерам, царапая свою кожу до крови, предлагая мне вновь отведать металлический вкус. Я часто говорила с ним, сидя на скамье, в гордом одиночестве, как мне казалось. У меня было мало времени, чтобы высказаться, рассказать что-то новое, чем-то поделиться. Знаю, он слушает меня, внимательно, как делал всегда. Пусть я казалась тогда болтливой девчонкой, у которой рот не закрывался, но мне становилось легче с каждым разом. Я ухаживала за его могилой, убирала выросшие сорняки, приносила что-то из сладкого, чтобы половину отдать ему, а другую съесть, смотря на его серое фото. Я не знаю, откуда у психиатрической лечебницы фото еще совсем молодого Феликса, которому тут недавно стукнуло 19. Он был красив, его серые глаза должны были сверкать нездоровым блеском. Тогда он еще не носил короткую бороду, благодаря которой он выглядел старше на лет так шесть. Как бы смешно это не звучало, но если бы я не любила Лену настолько безумно, как люблю до сих пор, и если бы он был на десять лет моложе, я бы построила с ним отношения. Вспоминая эти мысли, которые пропали со временем, я не скрываю улыбку. Возможно, Феликс знал о моих мыслях на его счет, хотя раньше я даже не задумывалась на эту тему. Какая идеальная пара. Я часто вспоминаю его, жалея, что он умер в таком молодом возрасте, ведь будь мы командой, мы бы перевернули этот мир, вошли бы в историю. Мечты мечтами, но должна думать о другом. К примеру, что мне делать с Мариной, которая скоро перестанет меня интересовать? В голове мелькают мысли о ее изящном убийстве, как я буду аккуратно отрубать ее конечности, вынимать внутренние органы. Если бы Феликс был жив, он бы не отказался мне помочь в данной ситуации, и, скорее всего, даже взял бы инициативу в свои руки. В его голове много идей, пугающих, манящих, которые бы никогда не появились у меня, при моей-то не особо богатой фантазии. Почти пять утра, и я бодра, как огурчик. Как я полагаю, Эрик еще не вернулся домой, иначе я бы сразу по его возвращению, услышала бы громкие стуки во входную дверь. Интересно, что ему сказать и как сказать? Грубо, мягко? Какая разница, в принципе? У меня есть время подумать об этом, а могу вообще не думать – мне всегда есть, что сказать. Выпив чаю с булочкой, я надменно смотрю на диван, на котором, как и Марина, сидела Лена. Именно на этом месте, почти на самом краю, словно не доверяя мне и моим помыслам, была готова отскочить от края и бежать, куда глаза глядят. Ее голубые глаза смотрели на меня, словно меня. Она всегда смотрела так, смотрела на всех, даже на незнакомцев, которые после пытались познакомиться с ней. Изменилась ли она за эти восемь лет? Любой бы изменился. Закончив, так сказать, ранний завтрак, я спускаюсь в подвал, открывая дверь, сокрытую стеновой панелью. Обнаженное тело сразу бросается в глаза и меня настигают теплые воспоминания, от которых избавляться не охота. Марина спит, и ее грудная клетка поднимается при каждом вздохе. Естественно, я тут же оказываюсь рядом, внимательно наблюдая за спящей девушкой, которая полностью в моей власти. Сейчас она идеальна, ибо спит и не мешает мне любоваться ее формами, которые так любезно подарила ей природа. Но это тело никогда не сравнится с податливым телом Елены Датских, которая трепетала от любого моемо прикосновения. Мне потребовалось не так много времени, чтобы понять все прелести женского тела, оценить его красоту, изящество. Я хочу обладать такой же красотой, которой обладала раньше, но видя перед собой чуть ли не идеал, который скоро превратиться в ничто, непроизвольно сжимаются кулаки от настигнувшего меня экстаза, от которого по коже пробежали мурашки.