My Deadly Sins: Bloodshed

От одного вида мертвого человека на полу моего дома, меня вырвало. Да, это очень неприятно, скверно и даже позорно, по моему скромному мнению, особенно, если ты хладнокровный маньяк-убийца. Что вы хотите? Я вижу труп собственными глазами первый раз, и моя нездоровая голова всему виной. По идее, если человек признает свою болезнь или что там у него еще может быть – он не потерян и даже есть шанс все исправить. Напомню себе же – у меня больше нет второго шанса. Зажимая рот обеими руками, я бегу в любимую на тот момент уборную и обнимаюсь с унитазом. Мало приятного, но единственный свидетель убит мною лично и никто не разгласит мою тайну. Тошнотворная волна подкатила в горло внезапно, когда только я поняла, что вижу перед собой. Эрик Вартовский был мертв – пусть я не патологоанатом, но этот диагноз могу поставить самостоятельно. Боже, отец, никогда больше не оставляй меня одну – без твоего пристального наблюдения я теряю рассудок и начинаю творить такие вещи, что только одному Богу известно. Как только я перестала обнимать на тот момент любимого друга под названием унитаз, я облокотилась на стену и медленно села на пол, зажимая голову руками. В коридоре лежит труп, который скоро начнет разлагаться – прелесть-то такая, честное слово. Чтобы сделал на моем месте, к примеру, Феликс? Жаль, что за все то время, чтобы пробыли в больнице, я так и не расспросила про его «похождения» более подробно. Теперь мне придется обдумывать, куда деть труп старика Эрика, которого я одна не подниму в жизни по двум причинам. Первая - он много весит и, собственно, вторая – я дистрофик, который ни в состоянии не то, что бы взять тело Марины на руки без тяжких вздохов, так уж тем более тащить на себе тушу мужика, который похож на зарезанную свинью со стороны. Но, как ни странно, мне хватило силы, что бы убить бывшего спортсмена одним ударом бейсбольной биты. Надо бы ее отмыть от крови, а то отец заподозрит меня в убийстве или же очередных пытках. Отец приезжает завтра. Хоть одна хорошая новость, но она не обязывает меня сидеть в ванной комнате, иной раз обнимая унитаз, когда перед глазами встает труп Вартовского. Я также не подумала, как отреагирует Марина, так скажем, на то, что ее отец присоединится к нам или она, в скором времени, присоединится к нему. Да, признаюсь, в моих планах было ее убийство, но я не ожидала от себя, что так отреагирую. Совсем не ожидала. Нужно все взвесить. Нужно убрать труп с видного места, к примеру, в мою комнату – хотя, я даже не представляю, как именно я буду тащить его тело в комнату, не заработав при этом грыжу – и ближе к вечеру избавиться от него, закопав где-нибудь в лесу, да поглубже. Мало ли что. Мне бы не хотелось пугать Марину раньше времени, да и мне сил не хватит тащить мертвое тело ее отца в подвал, а потом опять в коридор, чтобы запихать его в мешок для мусора. Кстати… Мне придется расчленить его тело, как бы мне этого не хотелось. Феликс бы одобрил мое решение, определенно. Выйдя в коридор, я отметила про себя, что кровь Эрика, сочившаяся из разбитой головы, запачкала приличный участок линолеума, и лужица уже подходила к порогу моей комнаты. Смотря на его зияющую дыру в голове, где виднелось серое вещество, мне в голову влетел еще один вопрос: где я буду его расчленять, если уже решила закопать Эрика к чертям? Вместо того, чтобы убрать труп с глаз долой хотя бы в комнату, хотя бы затолкать его огромную голову в мешок, дабы больше из это открытой раны не сочится кровь, я пошла на кухню, кипятить чайник. Именно в такие трудные моменты мне нужно выпить горячего чайку с булочкой и прибавить к своему весу еще несколько килокалорий. Лишними они не будут. Я не могу утверждать, что мое состояние было вполне стабильным, когда я наливала кипяток в чашку. Выражение моего лица исказилось в гримасе отвращения и даже жалости, стоит сделать шаг назад и увидеть бездыханное тело. Если бы у мозга имелись глаза, серое вещество непременно смотрело бы на меня и на то, как я попиваю горячий напиток. Иной раз мое спокойствие пугает меня все больше и больше. Несколько минут назад я не знала, что делать, в принципе, а сейчас я чувствую какую-то опустошенность в душе, словно чего-то не хватает. Картина не завершена. Стоя в проходе, я загораживаю проникающие в окна лучи солнца, которые греют мою бледную спину через майку. Делая несколько глотков, обжигаю себе глотку, но все же заворожено смотрю на труп, который начинает разлагаться. До моего носа доходит неприятный запашок, который ни с чем нельзя спутать – запах испорченного и протухшего мяса. Или гнилой лимон, в конце концов. Разницы уже не было. Босыми ногами я передвигаюсь к Эрику, который уже никогда больше не посмеет повысить на меня голос или в чем-то упрекнуть. Кинув взгляд в сторону двери, хочу надеяться на то, что свидетелей не было, иначе мне срочно нужно набирать массу и чаще ходить в спортзал - сил не хватит столько трупов перетаскивать на своем горбу. Кровь мертвеца перестала растекаться. Сев перед телом на корточки, я провожу пальцами по луже, и смотрю на длинные и тонкие пальцы, которые окрашиваются в алый цвет. Одна капля, так сказать, «проворнее остальных», скатилась по моей ладони и продолжает движение по кисти. Мысль об отце возвращает меня к реальности. Слизав с пальцев алый напиток, я начинаю понимать, все-таки в какой я заднице. В принципе, данное состояние не должно удивлять меня, но оно начинает раздражаться меня в «новой жизни». Тоже мне решила сдержать слово. Хотя, если вспомнить, для чего именно я решила начать новую жизнь, то все встает на свои места и мне не нужно врать самой себе. - И какой черт заставил тебя достать мобильник? - выругалась я, поднимая с пола старую модель сотового телефона Нокиа, который когда-то принадлежал Эрику. – Сказали же «нет у меня никого», а теперь придется закапывать двоих в одну могилу. Я не узнала свой голос, как только произнесла первые слова. Он показался мне холоднее обычного, да и слышалось в нем что-то нечеловеческое. Не суть. Шмыгнув носом, я вдруг вспомнила о своей жертве, которая дожидается меня в подвале. И что я ей теперь скажу? Марин, твой папаша пришел за тобой, а я огрела его битой – кстати, нужно срочно мыть биту – чтобы не наводил панику? Успокаивать я, конечно, умею. И еще кое-что важное для меня – увидев труп, я возбудилась. Фу, Саша, какая ты извращенка. Как тебе не стыдно? Я поняла это в самый последний момент, когда уже надумала искать мусорный пакет. Это приятное ощущение внизу живота, которое я устраняю без посторонней помощи. Почему-то я никогда не хотела, чтобы кто-то из моих жертв удовлетворял меня так же, как я их. И как ни странно, эта мысль пришла не вовремя. Точнее, как всегда, не впопад. Но мне не хотелось прямо сейчас спуститься вниз, дабы еще раз поразвлечься с Мариной и довести ее до бурного оргазма через несколько минут. Сглотнув, я осознала, что хочу трахать ее труп. Мое лицо тут же скривилось, ибо со словом «труп» у меня до конца жизни будет ассоциироваться Эрик. Да, на внешность он уже не так приятен, как раньше. Чертова извращенка, двигай задницей. У тебя сегодня много дел и так же много расчлененки. А где я все-таки буду расчленять тело Эрика? Ванная комната. Определенно. Я схватила мусорный пакет, как голодный хватает еду, которую ему протянули. В пустой – почти пустой – квартире, где тишина стала властвовать буквально недавно, я передвигаюсь к телу, и мне кажется, как пакет не шелестел так громко, как сначала. Это напомнило мне беззаботное детство, когда я не спала ночью и на цыпочках, дабы не разбудить родителей, ходила в гости к холодильнику, так как там был любимый торт, точнее, то, что от него осталось – несколько кусочков. В свой день рождения я над ним изрядно потрудилась. Да, тот день был моим, кажется, восьмым днем рождения. Не суть. Помню лишь, как я пыталась как можно тише открыть дверь холодильника и не разбудить мать или отца, которые выкрикнут мне что-то вроде «кто ворует торт, на ночь глядя?», но получилось это наоборот, то есть, громко и даже отчетливо. Так казалось только в полной тишине, которая, так скажем, имела дружеские отношения с темнотой. К сожалению, утром, когда все только просыпаются и собираются на работу, я не могу сделать свою работу. Думаю, что даже поздно ночью, роя одну большую могилу, я буду опасаться, что-то наблюдает за мной. Дурацкая паранойя. - Так, посмотрим, что тут у нас, - протягиваю я, продолжая шелестеть пакетом, словно доктор со стетоскопом. На самом деле, я не могла смотреть на его лицо, пока тащила тело Эрика в ванную комнату. Для этого и предназначался мусорный пакет, чтобы просто не смотреть в его стеклянные глаза, на которые я все равно посмотрю. Тогда у меня не хватило мозгов их просто закрыть и начать свое дело. Марину в курс дела я не ввела. Не хочу я ощущать это напряжение с самого утра, лучше пусть она узнает обо всем вечером, когда уже все будет закончено. Эрик занял всю ванную. Конечно, я делала попытки передохнуть, но время шло, как назло, слишком быстро, и через минуту я уже тащила его тело в ванную комнату, стараясь дышать глубоко и не надорвать спину. Он оставлял за собой кровавый след. В воздухе уже начинал витать неприятный запах – от тела нужно избавляться как можно скорее. Облокотившись на край холодной ванны, я смотрела в стенку, не желая думать о трупе хотя бы несколько минут. Каюсь, в детстве я любила смотреть дешевые фильмы ужасов, на ночь глядя, пока родители в разъездах или, когда дома, спят. Расчленение являлось неотъемлемой частью любого фильма, которые мне были противопоказаны по ограничению в возрасте. Это, так скажем, изюминка любого ужастика – показать все в мельчайших подробностях, чтоб кровь в жилах стыла, и тянуло к любимому другу под названием унитаз. На самом деле, смотря эти фильмы, тошнотворная волна никогда меня не тревожила, до сегодняшнего дня. Взяв на кухне нож для резки мяса (нож мясника, как я его обычно называю), я вернулась в ванную. В голове крутилась мысль сдаться, прекратить этот ужас, но какого, простите, черта я не подумала об этом раньше, когда насыпала в чай Марины снотворное? Даже мой внутренний голос молчал, не давал команды начать «операцию». Меня торопило время. Еще целые сутки, но я всегда боялась, что за это время я не успею что-то сделать. Признаюсь, что когда я говорила о том, с какой легкостью расчленю того или иного человека, избавлюсь от всех улик, и останусь не то, что безнаказанной, но и не изменюсь психически – я врала себе. И вру до сих пор, убеждая себя, что смогу со спокойствием смотреть, как нож разрезает кожу, мышцы и кости. Убить человека – дело одно, избавиться от его тела – совсем другое, если речь идет о расчлененке. Но страх быть разоблаченной толкает на отчаянные поступки. Но я не могу обещать, что это было в последний раз. И какая-то часть моей души говорит с сожалением. Шум горячей воды, льющейся небольшой струей, успокаивал. Я перерезала ему глотку, сделала глубокие порезы на руках, ногах, груди, чтобы тело потеряло как можно больше крови и в дальнейшем не отнимало у меня драгоценного времени, когда дело подойдет к расчленению. За это время, пока кровь окрасила бело-серую ванну в алый цвет, у меня было время убрать лишнее из ванной комнаты – шампуни, бритвенные станки и прочее – и приступить к чистке пола. Не ожидала, что крови будет так много, но деваться было некуда. Придется сжечь тряпку, когда закончу с мытьем пола. Не поднося тряпку к носу, я уже ощущала запах крови, пропитавший лоскут тряпки насквозь. Все то время, что я держала нож в руках, смотря на труп, я не хотела думать о времени. Я знала, что его и так было мало. Почему-то его всегда мало, когда дело касается такой кропотливой работы. Мне пришлось надеть детскую футболку, которая была мне явно мала по ростовке. Если я и испачкаюсь в его крови – хотя, и так очевидно, что испачкаюсь - я смогу сжечь вещи в трущобах, где разводят костры в мусорных баках бездомные. На руках красовались резиновые перчатки. Под ногами шелестели еще пару мешков (хотя, сколько их на самом деле, не припомню), шелест которых начинал раздражать. Мне пришлось переступить через себя, чтобы снять с Эрика всю одежду. Но, как ни странно, я оставалась хладнокровной, даже когда он предстал передо мной в образе Адама. Тогда я ощутила смешанные чувства зависти и отчуждения. Мне потребовалось много сил, чтобы рассечь мышцы спины и содрать их с костей. Остатки крови тут же брызнули в мое лицо, чуть не угодив в глаза. Надавив меж позвонков его шеи, кости моментально хрустнули под давящий на них металл и голова полного мужчины, находящаяся в пакете, стала отдельной частью тела. С головой я разберусь потом. Нужно избавиться от внутренних органов. Разрезав живот, я содрала кожу и мышцы с живота; жир стекал по перчаткам, и даже через них я чувствовала неприятное ощущение. Взяв мешок в руки, я тряхнула им в воздухе, чтобы воздух прошел внутрь. Я внимательно рассмотрела его органы с недоверчивым прищуром, но на этот раз чувство отвращения покинуло меня. Осторожными движениями я взяла его сердце в руки, ощутила угасающее тепло, и как остальные органы, положила в мешок. Впервые мне приходилось смотреть внутренний мир человека в прямом смысле этого слова. Сколько там стоит полностью расчлененный человек? Пока я ломала его ребра вовнутрь, в мою голову влетела мысль: а расчленял ли труп человека Феликс, и если да, то делал это обычным способом, или оставлял себе трофеи, типа зубов, ушей или сердца? Я еще пару раз разрубила ножом позвоночник, меж позвонков, и приступила к тяжелым рукам, на которых тоже пришлось снимать кожу и мышцы. Тогда я ощутила дрожь в руках, и как они тяжелеют. Плечевые суставы поддались практически сразу. Не удивительно, почему у бывшего спортсмена столько мускул. В руках мышц было больше всего, и это я еще не приступила к ногам. Скорее всего, там тоже придется поработать. Хруст человеческих костей заставляет вернуться в реальность происходящего, но я все же закрываю глаза, когда не хватает сил перерубить локтевой сгиб. В эти моменты я старалась думать о другом, но о чем тут можно думать, когда расчленяешь труп? Еще одно нажатие и кость с хрустом ломается под напряжением. Руки действительно дрожали. Так дрожат они обычно, когда перетаскиваешь что-нибудь тяжелое. Меня хватило не на большой срок – как только я смогла перерубить кисть левой и правой рук, я обессилено села на пол. Осталось только разрубить локтевой сгиб правой руки, и я могу переходить к копчику и ногам. Насколько знаю, кости там твердые и чтобы сломать их, потребуется ни мало времени. Скорее всего, я не управлюсь за один присест. Вдыхая воздух, пропитанный кровью, я ощущаю некую беззащитность в физическом плане. Сил все меньше и меньше, но я успокаиваю себя мыслью о том, что скоро все закончится, и может, мне даже не придется расчленять Марину, а просто закопать ее в самой глуби леса, куда никто не ходит. Насколько мне известно, конечно. Но об этом я еще буду думать. Она же так и не знает, что ее отца больше нет. Страшно ставить себя на ее место. Нет, я не про физические и психологические надругательства. Я бы, наверное, покончила с собой, если бы моего отца постигла та же участь, но, как последняя дура, я хочу надеяться, что такого с моей семьей не будет. Отгоняя шальную мысль, я не могу уже избавиться от страха того, что с моим отцом что-то случится. Рано или поздно мы все равно все умрем и с этим ничего нельзя поделать. Чтобы не пускать больше подобные мысли и без того в больную голову, я продолжаю работать. Отдохнуть я смогу только после захоронения тела и уничтожения улик. Мне потребовалось больше сил, чем я ожидала, перерубая кости ног. Как опытный мясник, кожу и мышцы я точно бы содрала с его костей, оставив нагим. Почему мои глаза мозолит его толстый член? Стараясь сосредоточиться на работе, он, потряхиваясь при колебаниях, словно бы завлекает. Мне стало тошно через две минуты. Был единственный выход не смотреть на его достоинство – отрубить его. В принципе, это занятие показалось мне детской забавой, но когда я поняла, что держу отрубленный член с яичками, одно из которых было порвано – неудачно прицелилась – я тут же выронила его из рук в ванную. - Какая мерзость, - прошипела я, кривя линию губ. Даже не смотря на то, что мои руки в перчатках, я все еще брезговала прикасаться к его достоинству. Но могу отметить лишь одно – если бы я была стопроцентной натуралкой и насиловала бы исключительно мужчин, Эрик был бы первый в списке. Да, в какой-то мере, я запала на размеры его полового члена. Я же женщина, что вы хотите? Запала бы, если бы он был бы жив, не бросил спорт и не был бы мертв, как сейчас. Надругаться над его трупом в мои планы не входило. Как только с его конечностями было покончено и, положив это в мусорные мешки (семь мешков – как я и ожидала), вес которых был примерно одинаков (а нет, вру – один мешок был легче, ибо в нем лежала голова), я приступила к самому главному, от чего мне стоило избавиться – отрубленная голова. Рассекая кожу на затылке, я медленно, но рывками, сняла кожу с головы, оголив мышцы. Симпатичнее он от этого не стал, каюсь. Мне пришлось вновь оголить череп, проломить черепную коробку и достать мозг. Жизнь меня такому не учила, как говорят, но менять что-то было поздно – труп расчленен, а мозг когда-то жившего Эрика находится в моих руках. Серое вещество среднего размера, которое уместилось в обе мои ладони. Извилины мне не довелось сосчитать, но этого не нужно. Глазные яблоки я достала из глазниц ложкой – словно из супа вытаскиваю мясо, ей богу – и, раздавив их, перешла к зубам. Вырвать их всех мне удалось только с помощью отцовских инструментов, которые я нашла в подвале еще до этих событий. От них мне нужно было избавиться в первую очередью. Стереть их в порошок уже не оставалось сил, поэтому придется их спрятать в другом месте, точнее, то, что от них осталось – жалкое подобие крепких, белоснежных зубов. После проделанной работы я принимала душ около часа. Мне тогда было страшно смотреть на время. Честно говоря, я думала, что прошло, как минимум, часа два, но когда мой взор упал на часы, которые показали мне начало девятого утра, я вздохнула с облегчением. Расчленять труп – дело, оказывается, не такое уж и долгое. Все мешки лежали в ванной. Сняв перчатки, я отметила, что руки дрожат еще сильнее, и я пошла в комнату, дабы успокоиться и приступить к завершению. Сидя на стуле около компьютерного стола, я мимолетно повернула голову к столу, обнаружив на нем фотографию. Фотографию Лены. Почему отец не убрал ее? Ее глаза, ярко-голубые, смотрели точно вперед, и теперь под любым ракурсом казалось, что она следит за мной. Усталая улыбка на устах говорит о ее трудном дне – подготовка к первым экзаменам в девятом классе. Она знала, что эта фотография украшает мой стол, но почему-то никогда не возражала. Почему? Я никогда не задавала себе этот вопрос раньше и никогда не интересовалась у нее. Ноздри аккуратного курносого носа вздулись. Светлые брови слегка приподняты в удивлении - фотографировала я ее без согласия. - Не смотри так на меня, - шепчу я, отворачивая фотографию к стенке. Вдруг на правой ноге зачесался шрам. Посмотрев на круглый шрам выше коленки, я словно вновь ощутила ту боль, которая пронзила меня в момент выстрела. Один выстрел, а столько крови, на которой я чуть не поскользнулась, когда бежала к входной двери. Кажется, пуля застряла в мышце и прошла вглубь на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы я от пронзающей боли рухнула на пол. Зачем я вновь это вспоминаю? Выждала момент, чтобы еще раз напомнить о своих ошибках, которые мне дорого обошлись? Да, обошлись дорого, как в прямом, так и в переносном смысле. А может, я просто хочу еще раз вспомнить те дни, которые мы провели с Леной вместе? В голове эхом отдаются ее манящие стоны. А как я овладела ею в душе, на этом столе, на который сейчас смотрю так заворожено. Это были последние, но незабываемые минуты в моей старой жизни.