My Deadly Sins: Bloodshed

Я вернулась домой ближе к полуночи, ощущая тяжесть в ногах. В руке, как и хотела, я держала торт – жаль, твороженный, но не суть – который собиралась сожрать в прямом смысле этого слова за один присест, ибо не только жадная, но и сладкоежка. То, что я сделала – было в прошлом, которое нельзя изменить. Эрик был мертв и хорошо спрятан ото всех, кто бы спохватился его искать. Его мобильник был сожжен вместе с его головой и моими старыми вещами, о который я забыла даже в какой-то момент. Отец точно про них не вспомнит. Сняв одежду, я прошла на кухню, кипятить чайник и разогревать еду, которая залежалась в холодильнике. Девушку нужно было привести в порядок, и как можно скорее. Я подумала об этом, когда мои глаза задержались на часах. Даже в сон не клонило. Думаю, кошмары мне обеспечены. Когда чайник вскипел, я тут же принялась пить горячий зеленый чай, чтобы согреться и успокоиться. Я мысленно прокрутила в голове все свои действия, вновь опасаясь, что что-то упущу, и Марина окажется на свободе. Лена предала меня, и этот факт сильно удручал меня, как только я окуналась с головой в воспоминания. Так скажем, это являлось моей подсказкой, как не стоит делать, но я вовсе не любила эту девушку, как любила и люблю Лену и, вероятно, я не дам слабину в самый неподходящий для меня и подходящий для нее момент. Этого я боялась примерно так же, как боюсь возвращаться в психиатрическую больницу имени Карпова. Какая радость, что ее основатель давно покоится в могиле. Допив чай, я взяла горячую тарелку – не удивлюсь, если сама еда намного холоднее – и столовые приборы, я медленно побрела в подвал. Я стараюсь не включать свет, и осторожно спускаюсь вниз по ступеням, ощущая холод собственной кожей. Представляю, как холодно Марине. От мысли, что ее холодные руки прикоснулись бы ко мне, я содрогаюсь от восторга и некого трепета. Марина Вартовская, нагая, лежала на столе в том же положении, что и раньше. Она даже не старалась перевернуться на бок, чтобы подвигать онемевшими конечностями. Ее холодное обнаженное тело заставляет меня подрагивать от нахлынувших воспоминаний и от мысли, что я так мало времени ей уделила. Ее голубые глаза были закрыты, во рту находился кляп, и я ненароком подумала, как же она умудрилась не подавиться собственной слюной? Ее грудь медленно поднималась и опускалась, но я была уверена, что ее спокойное дыхание не будет таким ритмичным, когда ее глаза внезапно откроются от моих прикосновений. Так оно и было. Точно бы не слыша моих шагов, темноволосая девушка дожидалась, когда я соизволю прикоснуться к ней. Поставив тарелку и столовые приборы на старый журнальный столик, я, опустив голову к ее лицу, ласково дотронулась до ее лобка, так скажем, совершая прелюдию перед очередным сексом, но он не входил в мои планы. Я ощутила засохшую кровь на ее половых губах, и несколько капель на самом столе. Позже я вспомнила, что лишила ее невинности так грубо и мимолетно. И мне вовсе не жаль. Я пробежала глазами по ее телу, отмечая рану на плече и сине-фиолетовый синяк, также неглубокую рану на ее правой щеке, которую она заслужила, как никто другой. Отцовский нож хорошо помог мне в этом деле, и даже сейчас, смотря на нее, мне хотелось вовсе разорвать щеку, и закончить начатое. Раны только затянулись. А прокусанный мною сосок вовсе вызывал умиление. Она резко открыла глаза, и ее спина выгнулась вперед – глубокий вздох, точно бы долго задерживаешь дыхание, находясь в воде. Увидев меня, эти, с виду, добрые глаза налились кровью, оповещая меня о том, как сильно девушка ненавидит свою соседку, которой столько всего рассказала, даже не задумываясь о последствиях. А последствия, признаюсь, очень и очень печальны. Марина замечает тревогу в моих глазах, и это моя большая ошибка, ведь я вовсе разучилась держать свои чувства, и теперь они видны на моем лице. Знаю, она бы много рассказала мне, если бы кляп сейчас не находился в ее прекрасном ротике. Стоит ли мне снять его и выслушать ее мнение по поводу этого ужаса? Нет, я здесь лишь для того, что бы ее накормить. - Как себя чувствуешь? – с усталой улыбкой интересуюсь я, но девушка лишь хмурит брови. – Замечательно, - кидаю я, вставая ровно. – Думаю, тебе стоит поесть. Я не привыкла, чтоб мои жертвы голодали, когда я их имею. Мои слова, кажется, ей не очень понравились. Проведя по ее неаккуратно подстриженными мною волосами, я развязала ее верхнюю часть тела, давая возможность сесть на столе. Это не казалось мне таким рискованным. В ее глазах была надежда на мое благоразумие и доброту, с которой я вдруг решу отпустить ее, но, к ее сожалению, у меня были на Марину абсолютно другие планы. Чтобы она не махала руками, мне пришлось привязать ее руки к талии, и посадить смирно, точно бы непослушного ребенка, который отказывается есть. Ее резкие рывки меня очень напрягают, и приходится брать в руки нож, чтобы напомнить юной леди, кто хозяин в этом месте. Одно лишь прикосновение острого лезвия к ее почти разорванной щеке, и девушка становиться на удивление послушной, при этом иногда всхлипывая, но слез ее я не смогла увидеть. - Неужели тебе нужны проблемы, дорогая? – спокойно интересуюсь я, когда тарелка оказывается в моих руках. – Я ведь не собираюсь насиловать тебя… пока что, - я оказалась рядом с ней. – будешь хорошо себя вести, я принесу тебе вторую порцию. Договорились? С этими словами, я убираю кляп. Девушка тут же встрепенулась и, не успела я даже нацепить на вилку кусок котлеты, как она плюнула мне в лицо. Я не могла долго выдерживать ее дерзость по отношению ко мне и, не мешкая, я поставила тарелку на стол и тут же ударила ее в лицо. С криком Марина отвернулась от меня и упала на металлический стол. Кривя зубы, я вытерла лицо собственной майкой, на этот раз уже не ощущая такой открытой брезгливости, дождалась, когда девушка повернет ко мне голову, и она действительно повернула ее. Это было ее ошибкой, и я вновь ударила ее, а после взяла нож и сделала то, что хотела. Острие ножа углубилось в разрезанную щеку, и молодая девушка издала истошный крик боли и отчаяния, а после попыталась повернуть голову в сторону, но я тут же ее удержала. Через ее рот я видела, как окровавленный конец лезвия обследует ее язык. - Ты намерена и дальше меня не слушаться, тварь? – крикнула я на нее, не давая голове пошевелиться, и продолжила орудовать ножом. Чтобы девушка усвоила урок, мне пришлось пройтись ножом вдоль самой раны, разрезая кожу. Почувствовав сопротивление – кажется, лезвие уперлось в зуб или кость – я изменила направление и вскоре окончательно разорвала щеку под ее душераздирающие крики, дойдя до краешка ее алых губ. Теперь вместо ее симпатичного личика, я видела окровавленную правую часть ее лица, и рот ее был теперь на много больше. Щека была разрезана чуть ли не до самого уха, и казалось, что девушка истошно орет и улыбается одновременно. Алая кровь стекала по ее шее, и растекалась на столе. Я больше опасалась, что кто-то услышит ее крики, хотя бы эхом, а не тот факт, что она может спровоцировать дальнейшее разрывание кожи. Заставить ее замолчать было не так и просто, как хотелось. Простой кляп тут уже не мог мне помочь – он вдруг стал слишком мал для такого рта – и мне пришлось разрывать майку на две части, одну которую я затолкаю ей в рот, а другой обмотаю нижнюю часть лица, чтобы я могла наслаждаться только ее мычанием. Как только я закончила, Марина еще издавала непонятные звуки, при этом резко и яростно пытаясь освободиться от веревок. Пришлось привязать ее к столу, вновь. Это была моя первая попытка ее накормить. Закончилась, как понимаете, полным провалом. Не знаю, как после такого она сможет есть. Если только жевать на левой стороне. Пока она успокаивалась, я съела ее порцию позднего обеда и пошла наверх, дабы смыть ее кровь с рук. Почему нельзя просто выполнять мои просьбы? Неужели так сложно сесть и поесть из моих рук? С Леной у меня не было таких проблем, хотя она тоже испытывала мое терпение. Смогла ли я бы совершить подобное с ней? Нет, определенно нет. Таких увечий я бы не смогла ей нанести. Хотя, черт ее знает, как бы она смогла вывести меня из себя, если бы у меня было больше времени. Спустя час, я вновь вернулась к дерзкой девушке, которая уже немного успокоилась. Моя бежевая майка приобрела характерный алый оттенок, но это было уже не так важно. - Ну, что? – спрашиваю я девушку, когда нависла над ней. – Теперь ты поняла, что меня стоит слушать? – она еле заметно мотнула головой. – Хорошо, что ты поняла. Я обошла стол, уже хладнокровно смотря на ее прекрасное тело. - Раз ты не хочешь есть, то может, примешь душ? – я приподняла бровь. – Выглядишь ты паршиво, если честно. И все благодаря мне – хотелось добавить после, но думаю, Марина думает так же. - Что ты думаешь? – я нежно коснулась ее левой щеки, но та тут же дернула головой. – Я бы обработала твои раны, а то вдруг попадет инфекция. Мы бы даже прогулялись с тобой, если захочешь. Моя улыбка ей не нравилась вовсе, как бы ни понравилась любому нормальному человеку. Возможно, она уже знает, что умрет этой ночью. Только зачем перед смертью так страдать? Толка в этом не было никакого. Жаль, что она не ценит моей помощи, как не ценила Лена. От этого стало больно на душе. Время поджимало. Я, не смотря на ее поведение, все же развязала руки и ноги, и проводила до душа. Держа ее за шею, я отставала на шаг. Ее связанные ноги очень напомнили мне ноги Лены – такие же стройные, гладкие. Это напоминание о моей неудачи и слабости. Шла она очень медленно – как бы вы шли, если бы ваши ноги были бы связаны? – и на протяжении этого долгого, как нам обеим показалось, пути, Марина неоднократно спотыкалась, но упасть на колени ей так и не удалось. Она лежала смирно, иногда всхлипывая от боли в правой щеке, и я понимала, что есть она уже точно не захочет. А ведь хотела, как лучше. Руки, связанные по локтям и кистям, уже не смогут вцепиться в меня, и ее тонкие пальцы не смогут выцарапать мне глаза при первой возможности. У меня не было даже желания быть около нее, трогать ее тело, прикасаться к половым губам и массировать клитор. Я просто хотела избавить ее от грязи. Она лежала в центре ванны, что напомнило мне о ее отце, который так же лежал тут, и истекал кровью. Казалось, это было так недавно, и теперь на его месте оказалась дочь. Я не хотела открывать ей правду, что ее отец не так давно лежал тут, расчлененный на куски. Если она, конечно, сама не захочет поднять эту тему. Ополоснув ее, я не спешила вытаскивать ее тело. Коснувшись половых губ, я наблюдала за ее реакцией, и как она будет извиваться, пока я медленно довожу ее до оргазма. Я остановилась, когда почувствовала приятное ощущение внизу живота. Пусть она продолжит сама. Как только она встала на ноги, я вытерла ее, но, не одевая, повела в свою комнату. Кинув ее на кровать, я взялась за край постели и надменно посмотрела на нее. Она сжала колени, точно бы я вновь возьмусь ее насиловать. - Раздвинь ноги, - приказала я, скрестив руки. Но Марина не желала меня слушать, и попыталась сесть в кровати, чтобы после сползти на пол, но я схватила ее за шею раньше, чем соседка смогла что-то сделать. Я замахнулась рукой, смотря на ее правую щеку, но Марина тут же меня поняла и вжалась в кровать. - Тварь, - кинула я, кидая девушку обратно на кровать. – Раздвинь ноги, - повторила я, и она послушно выполнила мою просьбу и ее коленки коснулись простыни. – Мастурбируй. Не знаю, поняла ли она меня, и даже если поняла, то отказывалась выполнять то, что я говорю. А может, она вовсе замешкалась? Но как только я сделала шаг вперед, ее руки интуитивно опустились вниз, к промежности. Я сглотнула, когда ее длинные пальцы прикоснулись к половым губам, после раздвинули их и вошли внутрь. Внутри меня все сжалось, даже появилось желание оказаться на ее месте, но я откинула эту мысль тут же, и продолжила смотреть на ее жалкие попытки. Хотелось подойти и научить – тоже мне, учитель – как стоит сделать так, чтобы возбудилась не только сама девушка. Сквозь тряпки, которыми было обмотано ее лицо, доносились слабые стоны. Засмотревшись на ее занятие, моя рука сама потянулась вниз, но я остановилась на полпути. Это было действительно прекрасно. Я даже села на край, чтобы разглядеть, как сок блестит на ее пальцах, как стекает на простынь. Все это было слишком хорошо. Как только она достигла оргазма, я позволила себе дотронуться до нее, ощутить приторный вкус ее сока, как он будет липнуть на моих пальцах. Но всему был предел. За окном на меня смотрела полная луна, заманчиво приглашая выйти на улицу и посмотреть на нее во всей красе. Одеть девушку оказалось нелегкой задачей, особенно, когда она вдруг почувствовала прилив сил и начала толкать меня, как только ее руки оказались свободны. Сильный удар по слабому месту – бедная щека – и девушка с криком, точнее, с мычанием, упала на пол. Этого времени мне хватило, чтобы накинуть на нее старое пальто, и вытащить через задний двор на улицу. Конечно, у меня было желание напичкать ее снотворным, но я не хочу, чтобы Марина пропустила самое интересное. Накинув на ее голову мешок, чтобы слившиеся темные цвета не смогли выдать девушку, я перевалила ее через плечо и ощутила заметный вес. Казалось, она стала еще тяжелее, чем была раньше, но я знала, что подводили мои силы. Я быстро скрылась в тени деревьев. Мне нужен был только фонарик и отцовский нож. Перчатки все еще ожидали меня в карманах. Я утащила еще одного человека из семьи Вартовских вглубь леса. На этот раз мне не было так скучно – тишину развеяли мычания девушки, которая даже попыталась дергаться, но я быстро ее успокоила, когда лезвие ножа прошлось по внутренней стороне бедра. Это всегда успокаивает. Поправив скрученную веревку на плече, я приметила одно местечко, чем-то напоминающее мне одно из мест захоронения частей тела Эрика. Мне показалось это место достаточно темным среди крон высоких деревьев, и я принялась к выполнению последнего плана в жизни Александры Аксеновой. Обнаженное тело еще совсем юной Марины было привязано к низким веткам одного из деревьев этого поля. Смотря в ее глаза, я читала немой вопрос о том, что же будет с ней дальше. Я знала ответ. Сидя на холодной земле, я любовалась в последний раз ее почти невредимым телом, с которым мне удалось немного поиграть. Мы больше никогда не увидимся. Я специально не стала уходить еще дальше, думая, что кто-то все равно наткнется на ее тело… мертвое, разлагающееся тело. Я встала на колени перед ее животом, слушая монотонные мычания, и посмотрела на нож – свое оружие убийства. Я подняла голову ввысь, точно бы моля о чем-то. - Мне было хорошо с тобой, дорогая, - прошептала я, коснувшись ее живота. – Жаль, что время на исходе. Вздохнув, меня охватила самая настоящая печаль, что вскоре мне придется покончить с этим. - Я знаю, - вдруг сказала я. – Ты думаешь, что твой отец спасет тебя, - я замолчала, представив Эрика перед глазами. Представила, как его большое тело разрывалось на куски. – Я огорчу тебя, Марин. Тебя никто не спасет. Привязанная к веткам, девушка начала мотать головой, и я знала, что она будет возражать моим словам. Точно бы я читала ее мысли и знала, что соседка мне захочет сказать. Но я не хотела слушать. Мне надоело. - Прощай. С этими словами я подняла руки, сжимающие рукоять ножа, вверх, и резко воткнув острие в живот девушки, рывком разрезала кожу и мышцы. Громкий, но быстрый выкрик сквозь тряпки вскоре затих навсегда. Кровь полилась рекой на мое лицо, шею, затекла под плащ. Мои волосы были перепачканы кровью, цвет которой был от темно-красного до черного. Я подняла голову вверх, открывая рот, точно бы хочу испить божественный нектар, и пью его. Пью кровь мертвой девушки, ощущая, как становиться легче. Из ее распоротого живота виднеются внутренние органы, повисшие вниз. Мои раскинутые руки вскоре упали на землю, а дыхание стало прерывистым. Не знаю, почему, но я начала смеяться. Это был дикий, нечеловеческий смех, раздавшийся в округе. Он выходил из моей черной души, точно бы томившийся в темнице. Тогда я чувствовала себя странно, точно бы я – это не я, другой человек, пришедший на мое место. Жаль, что я задержалась с убийством на четыре дня. Почему-то хотелось еще раз поднять на уши весь городишко, продемонстрировав изуродованное тело темноволосой девушки. Как же печально, что они не понимают, что дело вовсе не в цвете волос. Ее теплый труп повис на веревках. Волосы слиплись, лицо начало стягивать. Когда я успокоилась, я подумала, что являюсь самой настоящей маньячкой, которая забирает красоту и жизнь. Мне нужно было уходить. Принимая душ около двух часов, я старалась не думать о времени. Солнце еще не виднелось за горизонтом, но я чувствовала, что близится рассвет. Не знаю, звонил ли отец, но я не стала проверять автоответчик. Перед тем, как вернуться, я сожгла остальные вещи, которые были на Марине. Остался лишь нож, который лежал в раковине, наполненной водой. Периодически, я меняла воду, чтобы кровь, прилипшая к нему, смылась. Я несколько раз мыла пол и стол в подвале, также мыла игрушки, которыми пользовалась. Это не заняло у меня так много времени, как убийство Марины Вартовской. Завалившись в постель, я ощутила знакомый запах ее выделений. Но это не имело значения. Посмотрев в потолок, я представила, как встречаю отца, как обнимаю и помогаю затащить вещи в дом. Еще раз прокрутив в голове мысли, что все улики уничтожены и зацепиться за что-то будет очень сложно, я закрыла глаза с мыслью о том, что Александры Аксёновой больше нет.