My Deadly Sins: Bloodshed

- Как это, могила пуста?... – Николай чуть не выронил вторую чашку кофе из рук. – Так, погоди. То есть ты ночью пробралась на кладбище и раскопала могилу? Ты с ума сошла, Евгения! – его осенило не в самый подходящий момент, даже не смотря на мои объяснения и долгую историю нескольких мучительных дней, которые я провела в гордом одиночестве. Я сидела перед ним в грязной одежде, испачканной в земле и мокрой от снега. Держа в руках чашку с горячим шоколадом, я ожидала от него примерной реакции на мои слова. Да, это звучало ужасно, жутко и противно. Какой нормальный человек пойдет копать могилу мертвого человека, если, конечно, у него не затуманился рассудок? Тырин привык к моему непредсказуемому поведению. Конечно, завидев меня в проеме входных дверей, точнее, мой вид, точно бы бичевский, он со словами «о, боже» чуть не схватился за сердце. Тогда он в первый раз разбил чашку с кофе, с которой пошел открыть дверь. Не прошло и несколько секунд, как его пальцы обмякли, и чашка с грохотом разбилась об пол. Заметив лопату в левой руке, он сглотнул, точно бы перед ним сама матушка Смерть, а после медленно отошел в сторону, молча приглашая меня войти. Да, нервы я ему потрепала хорошо в этот день. Только я рассказала ему не все, что успела повидать. Ах, да, я же забыла поведать вам эту увлекательную историю, в которой я открыла еще одну часть себя. Хотелось бы начать с того, что я явно не планировала задерживаться в городе на пять дней – это был предел, на который я рассчитывала после похорон. Но я слишком долго пробыла в номере гостиницы, укутавшись в теплое одеяло, и смотрела через окно на центр города. Скажу, что это был прекрасный вид, когда ночь опустилась на город. Фонари непринужденно горели, освещая проезжую часть. Подобный вид я могла лицезреть в Волгограде, когда мы только покинули с отцом Кольский полуостров. Просыпаясь, ощутила, что подушка была влажной до отвращения. Я уснула в одежде, в которой бродила по номеру, спускалась в холл, иногда выходила на улицу, чтобы подышать свежим воздухом и хоть там ощутить себя не одинокой. Но это было бесполезным занятием, и моими друзьями все эти пять дней были успокоительные средства, благодаря которым я смогла засыпать где-то в третьем часу ночи. На самом деле я понимала, что воспоминания о беззаботной жизни убивают меня изнутри, доказывая, что теперь я осталась совсем одна и ни отец, ни мать больше мне не помогут. Николай искал меня, но я нарочно пряталась от его взора, чтобы не слышать его сожаления и в какой-то мере пылкие речи, что он поможет мне быть в форме. Я никогда не интересовалась, умирал ли кто-то из его семьи, был ли он так же поддавлен этим фактом. Все эти пять дней я пролежала в кровати – большую часть времени – и пыталась смириться с неизбежным. Я давно так не ревела, хочу признаться. Давно не ощущала, как мои глаза опухли, покраснели от постоянно бегущих слез. И, в принципе, я впервые за свою жизнь стала пить алкоголь, понимая, что он не улучшит мою ситуацию. Но я пила, ощущая, как жидкость, оставляя противный привкус, льется по пищеводу. С бутылкой в руке – на этот раз эта была водка, русская водка – я ходила по номеру, сидела около просторного окна, глядя, как жители центра расходятся по своим домам или же идут в какое-либо заведение, чтобы выпить и провести время в дружной компании. Проболев после жуткого похмелья на пятый день, я решила больше не пить, иначе могу закончить, как мой дядя по маминой линии. Начинал он так же, как я, после смерти родного человека. Голова болела все утро и даже день. Пришлось заказать пару бутылок пива, чтобы к вечеру быть в форме. Да, я же не рассказала о своем плане действий, который посетил меня не так давно. Изначально я планировала навестить Миллера ближе к обеду сразу после того, как мои чувства успокоятся. Пришлось отложить нашу встречу еще на день, потому что я прекрасно понимала, что моя голова не придет в норму после пяти дней беспросветного распития алкоголя. В те дни я думала еще раз навестить отца, что действительно сделала в шестой день, навестить мать и после перейти через себя, чтоб вновь оказаться в стенах психиатрической больницы имени Р. Э. Карпова. Что ж, пожалуй, с этого и начну. Двадцатого числа, когда жители нашего городишка начали закупать подарки на Новый Год – 2019, хочу напомнить: я уговорила Николая Васильевича одолжить его машину на день и, желательно, вечер, на что он, обрадованный моему возвращению в поток прежней жизни, согласился и вручил мне ключи от черного Лексуса. Первым делом я поехала к местному кладбищу, которое постепенно расширялось с пополнением клиентов Похоронного агентства. Как и планировала: я проведала отца, мать и навела порядок на ее месте. Отец так и не успел… Мне было до сих пор больно смотреть на его надгробье, осознавать факт его смерти. Я найду убийцу, как только приду в себя окончательно. Не хочу, чтобы кто-то цеплял меня за живое, за мое единственное слабое место. Нет, тут я солгала. Лена так же занимала место в моем сердце, и любое упоминание о ней, вызывали у меня огорчение и боли в сердце. Интересно, где она сейчас? Ее поиски даже не начались, но уже была уверена, что любая информация после 20 апреля 2010 года будет отсутствовать или же распространен слух, что она мертва так же, как мертва и Аксёнова Александра Андреевна. Я ни за что не поверю в ее смерть, поверю лишь в то, что она тщательно от меня скрывается… или же следит за мной. Она снилась мне пару раз, но эти сны были похожи на те, которые приходили ко мне в семнадцать-восемнадцать лет. Вновь знакомые места, где я полностью овладеваю ей, ощущаю привкус ее крови, которая струйкой льется по ее шее. Шрам. Он будет для нее вечным воспоминанием обо мне, так же, как и шрам от выстрела, который она мне подарила перед последней встречей спустя несколько месяцев. Чертова стерва, как же я тебя люблю. Смотря на могилу матери, я не ощущала сильной боли в душе, какой-то утраты. Все это давно прошло, и я уже спокойнее смотрю на ее фотографию, безмятежно осознавая ее гибель. Время лечит, как говорят. Я сидела перед могилой отца на корточках, ощущая, как немеют ноги, как резкие покалывания, точно иголками, одолевают икры. Я долго пробыла в таком состоянии, пытаясь преодолеть боль в ногах, но понимала, что выйду проигравшей. Ветер бил точно в лицо холодными сильными порывами, от которого мурашки пробежали по всему телу. Когда я вышла на стоянку, еле сдерживала слезы. На самом деле, если бы я не была водителем, я бы ехала на пассажирском сидении в обнимку с бутылкой алкоголя. Думаю, он бы мне очень пригодился, потому что только двести грамм водки помогли бы мне больше любых успокоительных преодолеть страх того места, в которое я решила вернуться. Психиатрическая больница имени Р. Э. Карпова. О, да, мой кошмар, мой ад, в который я пришла добровольно. Как вы думаете, в каком я была состоянии, когда заводя машину, осознавала, куда мне надо ехать? Стоит только подумать об этом, руки тряслись, точно бы я таскала тяжести около часа. Я не хотела туда возвращаться, но мне надо было увидеть Миллера. Я давно с ним не разговаривала. Давно не всматривалась в его фотографию, где он так молод и красив. Мысленно представив, как он сидит около меня, потирая кулон на шее, который я когда-то подарила ему перед смертью, что-то бормочет себе под нос, как он это обычно делал перед сном, я вздыхаю с облегчением. Я боялась, что не смогу скрыть нарастающий ужас, страх и банальную панику в месте, где меня хотели уничтожить морально. Будь ты проклята, блондинистая тварь! Из-за тебя у меня болело все тело. До сих пор мне противно вспоминать, что ее руки прикасались к моему телу, к внутренним сторонам бедер. Как ее длинный язык… Боже, зачем я опять позволяю воспоминаниям одерживать надо мной вверх? Я ей просто понравилась, утверждала эта ненормальная женщина и приступала к тому, от чего по коже бежали мурашки, а тело обмякло. Я так и не нашла ее могилу. Сжимая руль с такой силой, что костяшки пальцев побелели, я мысленно представила, как могло измениться кладбище на территории психбольницы. Вряд ли за ним так усердно смотрят, как и за больными, в принципе. Желание поговорить с умершим было превыше нарастающего страха в глубине души. Я заглушила мотор около ржавых ворот, которые перекрашивали несколько раз. Я не могу назвать все это приятной ностальгией, скорее, это был парадокс. Я вышла из машины, ощутив теплые лучи солнца, проникающие через темные тучи, но снег лежал на земле толстым покровом, точно бы теплое одеяло. Ветер утих. Я прошла вдоль асфальтированной дороги к вратам кладбища и не сразу заметила стоящего впереди пожилого охранника, спрятавшегося в тени невысокого дерева. Его зеленые глаза сверкали в темноте, подобно коту, выслеживающего свою добычу в потемках. Это меня впечатлило не меньше, чем его вид. На нем был накинут короткий пуховик темно-синего цвета, на голове темная шапка-ушанка, на которой лежали снежинки. В руке он держал трость, о которую иногда опирался. Меня привлекло его лицо, которое отражало чистую ненависть ко всему живому. Он даже не скрывал отвращения к тем, кого видит на своем пути. Зеленые глаза уже не сверкали, как несколько минут назад, но в них застыло искреннее любопытство и презрение. Но они оставались выразительными под морщинистыми складками. Его смуглое, почти черное лицо показалось мне знакомым, но я понимала, что раньше никогда не видела его. Я бы запомнила эти глаза, налитые кровью. - Кто вы? – поинтересовался он, встав посередине дороги, тем самым преграждая мне путь. - Я пришла проведать своего друга, - я сжала пальцы в замок, чуть опустив голову, приветствуя сторожа. - Кто ваш друг? Он приподнял голову, точно гордая птица. Голос его был хриплым, точно прокуренным, и это я поняла, когда обратила внимание на карман, из которого торчала полупустая пачка сигарет. Я не подходила ближе, но была уверена, что от него разит сигаретным дымом. - Феликс Миллер. Он медленно оглядел меня с ног до головы. - Что-то я вас не припомню. - Я вас тоже, - я улыбнулась ему, чуть сузив глаза. Мы встретились взглядом ненадолго, но этого хватило, чтобы он чуть изменился в лице, словно, узнал в моих глазах ту, которая умерла несколько лет назад. Тут до меня дошло. Я видела это лицо всего раз, где-то в 2015 году, когда в последний раз смогла побыть рядом с могилой друга. Местный сторож скончался из-за рака печени, примерно в это же время на работу взяли нового человека – это был он, этот самый старик, который видел меня в первый и последний раз. Из-за моего неподобающего поведения мне больше не позволяли выходить за пределы больницы. Это были его глаза, но почему я не запомнила их? Неужели только спустя несколько лет эти красивые глаза стали выражать искренние чувства, как злобу и ненависть? Я засмотрелась на него, видя в этих глазах боль, такую же, которая была в глазах Елены. Такие же яркие глаза, насыщенные, как и у моей любви. Их обладатель был передо мной, грозно посматривая на меня свысока. Я издала еле слышный стон, полный отчаяния. Я хотела увидеть ее, увидеть эту девушку, которая сломала мою жизнь, которой я сломала жизнь. Нас обеих переполняла взаимная ненависть друг к другу. - А, я вас помню, - вдруг произнес он. Услышав эти слова, мои ноги чуть не подкосились. На его морщинистом лице появилась слабая улыбка. Он помнит меня? Тогда какого черта улыбается, точно бы видя перед собой старого знакомого или начальницу? Улыбка сошла с моего лица, словно она и не появлялась. Я понимала, что он не может меня помнить и, скорее всего, просто с кем-то перепутал. С той, кто ходила сюда так часто и так давно, что сторож ее запомнил. - Вы же… Наталья, да? - Да, вы правы, - я слегка улыбнулась, но прибывала в полном недоумении. Какая-то Наталья приходила на могилу Феликса и несколько раз сталкивалась со сторожем. К сожалению, мне это не о чем не говорит. Да и какая разница? - Так я могу пройти? При старом стороже меня пускали безо всяких проблем. Он молчал несколько секунд, точно бы что-то прикидывая в голове. Насколько знаю, пусть люди тут - нечастое явление, но есть такие, кто желают проведать кого-то из умерших родственников или друзей. - Миллер, говорите? – протянул он, покачивая головой. – Проходите, - он отошел в сторону, показывая рукой дорогу. Я сделала несколько шагов вперед, проходя мимо пожилого человека, который сверлил меня взглядом. - Я раньше не видел вас около его могилы, - сказал он вслед, потирая руки, и я обернулась. - Простите? - Я постоянно видел вас около могилы… - он вздохнул, пытаясь вспомнить чье-то имя. – Кажется, Аксёновой. Я почувствовала дрожь в ногах. Каблуки сапог врезались в холодную землю под моим весом. Кто-то еще приходил на мою могилу, и этой женщиной была некая Наталья, о которой я ничего не знаю. Может, я просто ее не помню, и я является одной из моих родственниц, что вряд ли. От нас с отцом отвернулись все, так что идея эта отпала сразу. Кто она, черт возьми? - Наверное, вы просто не всегда замечаете меня около могилы Миллера, - протянула я, но все мои мысли были заняты только этой женщиной. Я не стала узнавать, когда я – точнее, Наталья – была тут в последний раз, но я уже уверенно направлялась к могиле Аксёновой, точно бы это мне что-то даст. И я была права: кое-что мне это дало. Около могильной плиты лежали вялые, замерзшие, укрытые тонким слоем снега, цветы, которые находятся тут, наверное, год или даже больше. Моя фотография была четко видна, не находились мелкие царапины, которые я находила на фото Миллера. Она ухаживала за моей могилой. Знал ли об этом отец? Знал он, что был еще один человек, который навещает меня? Сев на корточки, я внимательно рассмотрела букет, в котором некогда была жизнь. Богатый букет, похожий на те, которые дарил отец моей матери до и после смерти. Я не знала никакой Натальи. Вспоминая наших родственников, знакомых и друзей, среди них тоже не было никого с таким именем. По крайней мере, из живых. Он сказал, что узнал меня, следовательно, эта женщина похожа на меня. Точнее, на мою новую внешность. Черт возьми, я никогда не думала, что кто-то еще, кроме отца, может стоять рядом с моей могилой, оставлять роскошный букет. Я внимательно его осмотрела, точно бы в нем должна быть подсказка, ключ к дверям, но ничего не было. Просто завялый букет когда-то живых цветов, которая мне подарила незнакомка. Вспомнив, что я пришла сюда для того, чтоб проведать Феликса, я медленно поднялась на ноги, еще раз посмотрев на могилу. Любопытство поедало меня изнутри. Интересно, а знает об этом Тырин? Он знает женщину по имени Наталья, которая тайком, как я поняла позже, приходила сюда? Стоя около могилы старого друга, сердце вновь сжималось от боли. Эта знакомая до тошноты боль, когда я не ощущала около себя серийного убийцу. Я вновь вернулась туда, в ту самую камеру, одну из самых темных, что мне удосужилось увидеть. Я вновь одна, зажатая в угол холодных стен, и жду, когда же меня уничтожат и отправят в ад. Но я жива – и это самое страшное. Я все еще жива, ощущаю адские боли, ворошу прошлое, которое убивает меня постепенно, и смотрю на то, как около меня погибают люди. Те самые, которые помогли мне спастись, но не дали обрести покой. Стоя около могилы Миллера, я поняла, что хочу покоя. Покоя, в котором я буду ощущать его тепло и поддержку. Где буду наслаждаться одним только видом Датских, которая лучезарно улыбается. - Феликс, - протягиваю я, касаясь надгробья. – Когда это закончится? Вдруг я вспомнила день его похорон. Закрытый гроб несли четыре человека, после медленно ставили на землю. Никто из нас не видел его умиротворенного лица. Говорят, оно было ужасным после электрического стула. Но я не верила. Я не верила, что все могло быть так ужасно. На шее был мой кулон, который я дала ему на удачу. Смешно, как показалось мне совсем недавно. Тело его давно разложилось и, скорее всего, если лицезреть его, то можно увидеть лишь кости, на которых остались куски сухой мышечной ткани. Это было не сложно – представлять то, что от него осталось. Сложно было смириться с тем, что он совсем рядом, но ничем больше не может помочь. Он был мертв, как мой отец и как те, кто помогал ему вытащить меня из психиатрической лечебницы. Они умирали постепенно, точно по плану, лишая меня какого-то человека, в котором я нуждалась, как никогда раньше. Я ощущала присутствие сторожа где-то неподалеку, точно бы он следил за мной или любовался, как я стараюсь держать чувства в себе и не заплакать. Мысленно я представила, как моя рука касается шеи, на которой висит кулон, который принадлежит мертвому Феликсу. На удачу. Как это глупо. Она ему давно не нужна. Он смотрел на меня. Все это время, что я пробыла около могилы Аксёновой и Миллера, он наблюдал с горы, сидя на полуразвалившейся скамье. На этот раз его глаза не сверкали диким желанием. Он курил толстую сигарету, и по его недовольному выражению лица можно было догадаться, что она – последняя из помятой пачки. Он смотрел так, точно бы хотел разглядеть во мне другого человека… или Сашу. Мужчина смотрел в упор, когда я стояла к нему спиной, и сторож думал, что я не ощущаю его глаз. Они словно стеклянные. Он хотел разглядеть во мне Наталью, уже более упорно, чем в первый раз, и я, тая в душе негодование, понимаю, что ему это удается с трудом. Обладатель зеленых глаз постепенно признавал свою ошибку. Вскоре пожилой человек покинул свое место. Он спустился с другой стороны горы, и когда его шапка исчезла из виду, я опустилась на колени, чувствуя коленками, что упираюсь в камни. Снег в этой области лежал более тонким покровом, чем обычно. Точно бы он выпал совсем недавно на землю. Прикоснувшись к грязному снегу, я скомкала в его руке, ощущая, как холод проходит через перчатки. А после обнаружила, что земля под снегом вскопана. Она не успела примяться. Кто-то здесь копал. Копал могилу Феликса.