My Deadly Sins: Bloodshed

- Сколько нам осталось? - Километр, не больше. Я видела, как она медленно переставляет ноги, как пытается вернуть дыхание в норму. Видеокамера иногда трясется в моих руках и девушка пропадает из кадра, чтобы потом вновь вернуться, точно бы на сцену. Лицо ее порозовело, видны красные пятна и она явно в уме материт меня последними словами, которые только знала в своей умной голове. Слышится смешок - мне явно доставляло тогда удовольствие смотреть на ее старания забраться ввысь по склону горы. Сколько нам тогда оставалось? Больше километра, я помнила это. И я ее обманула. - Я больше никогда не соглашусь с тобой на такие прогулки! - Это еще почему? Сама же просила, больше нагрузок. Так получай, - в этот момент я удовлетворенно вскинула правой рукой, показывая обширную территорию леса, за которым иногда виднелся горизонт и заходящее солнце. - Да ну тебя! - слышится мне в ответ. Я сидела в кресле, опустив ногу на ногу, сложив руки перед собой, иногда переплетая пальцы. С легкой улыбкой я смотрела, как на экране вверх по склону поднималась Лена, что-то выкрикивая в мою сторону, а после слышался ее веселых смех, показывая мне, что она вовсе не сердится за предложенную мною идею пойти в горы. К сожалению, в нашей деревушке гора была одна, склон которой спускался к морю. Я отчетливо помню те края, ибо почти каждое лето я и Лена отправлялись к морю, чтобы искупнуться в прохладной воде, позагорать (я предпочитала сидеть в тени и наблюдать за тем, как ровно приподнималась и опускалась ее грудь при вздохах, когда я этого не видела), перекусить на свежем воздухе и просто забыть бытовые проблемы. Это можно было назвать раем. Картина на широком экране сменилась. Сменилась на более приятную для меня. Этот момент я никогда не показывала Лене. Сейчас перед моими глазами молодая девушка лет 16 медленно заходила в воду, оглядывалась по сторонам - убедиться, что никого нет поблизости и никто ее не заметит - и снимала с себя вверх купальника. О, да. Моя улыбка стала шире, и со стороны можно было сразу понять, что картина вызывает у меня весьма приятные ощущения внизу живота. Я наклонила голову чуть вбок, жадно вглядываясь в картину. Иногда девушка с экрана поворачивалась в мою сторону, лучезарно улыбаясь, но не замечая, что я держу в руке камеру и снимаю ее, дабы потом по вечерам и ночам просматривать этот ролик и снимать напряжение в ванной комнате. Но это было далеко не все. Где-то мелькали и вовсе откровенные кадры, где эта нахальная и бесстыжая особа купалась полностью обнаженной, и после, как ни в чем не бывало, выходила на сушу, сжимая волосы и вода быстро лилась по ее бледному на тот момент телу. Камера в тот момент приблизилась к объекту съемки, чтобы запечатлеть ее колыхающуюся грудь с торчащими розовыми сосками, сексуальные бедра, треугольник редких волосков на лобке, которые скрывали ее настоящую красоту. О, да, это было не пристойно. Самый настоящий срам в своей красе, но нам было плевать на условности. Я молча смотрела на это представление, а она откровенно демонстрировала свои достоинства, которыми просто нельзя не красоваться. Я нашла эту запись в последний день пребывания в отцовском доме. Забирала старые вещи, которые не смогла забрать в первый раз. Теперь же у меня больше времени, чтобы все внимательно рассмотреть, выкинуть не нужное, отложить то, что, возможно пригодиться мне в будущем. Хотя, если быть откровенной, мне ничего из этого хлама не пригодится в будущем. Проще приобрести новое. Я в последний раз прибываю в этом доме и не о чем не жалею. Да, именно так. А о чем собственно жалеть, когда часть моих планов осуществились и я все еще на свободе? Пока что мне никто не мешает и я могу беспрепятственно перемещаться по стране, даже могу продолжать веять страх. Для меня это не бессмысленные деяния. Окинув гостиную печальным взглядом, я выхожу в коридор, интуитивно кинув взор на проход ванной комнаты. Вартовский. Тошнота от воспоминаний уже меня не беспокоит. Чертов дурак, сейчас он мог тихо и мирно сидеть в соседнем доме и оплакивать единственную дочь, напиваясь до беспамятства и проклинать бесчувственного убийцу, который не сжалился над беззащитной девочкой. Марина. Она была хороша по-своему, но уже не красива на тот момент, когда я начала игру. Приятные воспоминания покидают меня, стоит мне повернуться к двери, ведущую в спальню отца. Сердце пропускает удар, на глазах наворачиваются злые слезы и хочется кричать от боли в груди. Стою на месте несколько минут, после ощущаю, как ноги подкашиваются и я медленно сползаю по стене на холодный пол. Я уже не чувствую, как слезы брызнули из глаз и медленно бегут по щекам. Тихо плачу около закрытой двери, беззвучно, точно бы боюсь, что кто-то может услышать и указать на слабость. Я не должна плакать. Я должна быть сильной. Легче сказать, чем сделать. Только отец делал меня сильной. Я еще долго сидела около двери, утирая слезы. Даже страшно смотреть в зеркало; уже знаю, что глаза опухли, нос приобрел красный оттенок. Мне противно, но я сижу неподвижно, точно бы приросла к этому месту. А ведь мне скоро собираться в путь. Поднимайся. Поднимайся немедленно, Саша! У тебя полно дел. Уйми боль, затолкай поглубже, в самую глубь души и никогда больше не поднимай ее наружу. Николай несколько раз уговаривал меня продать этот дом, мол, начни жить с чистого листа (уже который раз, мать вашу), распрощайся с прошлым и живи, ни в чем себе не отказывая. Собственно, я действительно сейчас ни в чем себе не отказываю: дорогие прогулки по стриптиз-барам, приватные танцы, неплохой алкоголь в компании самого Николая и его коллег, один из который, как не смешно, положил на меня глаз. А когда я ему во всех подробностях рассказала, что не желаю иметь дело с мужчинами в этом плане, кажется, завелся еще больше. В сексуальном плане. Паршиво. Новый Год я уже встречала в Волгоградской области, в новом доме, точнее, квартире, с бокалом красного вина и в отвратительном настроении. Причиной послужила одна вещь - неприметная книженция в черной кожаной обложке - дневник. Мой дневник, который я вела лет в четырнадцать. То, что мне довелось прочитать, а что-то даже посмотреть, повлияло на меня не лучшим образом. Не спроста говорят, что дневник ведется для того, чтобы выплеснуть накопившиеся эмоции и мысли, но явно не для того, чтобы перечитать все это спустя несколько лет. Тут были первые упоминания Лены. Этого было достаточно, чтобы гнев дал о себе знать и первая попавшаяся вещь в мои руки - к сожалению, это была бутылка вина (последняя) - полетела в стену. Осколки разлетелись в разные стороны, один даже застрял в щеке, а само вино в полумраке комнате образовалось кровавым пятном на стене и быстро стекала на линолеум. Если раньше мысли о Лене наводили на меня легкую меланхолию, вызывали слабую улыбку неизбежности ситуации, то сейчас во мне кипела злость чуть ли не в прямом смысле этого слова. Мало того, что в дневнике были записи, касающиеся именно ее, так к самому концу ее имя и вовсе мельтешило почти в каждом абзаце. Да как она могла!? Как посмела завладеть всеми моими мыслями? Как посмела придти ко мне, и издеваться, уверенная в своих силах? - Чертова сука, - ору я в стену, точно бы она виновата во всех моих злодеяниях. - Ты думаешь, что спустя столько лет я не буду искать тебя!? В стену полетел светильник, подаренный Тыриным на юбилей отца. - Ошибаешься! Как только я разберусь с теми, кто забрал тело Феликса, я найду тебя, тварь! Следом за бедным светильником в полет отправился домашний телефон вместе с базой, на которой заряжался с самого утра. Надо было давно сменить батарейку, а лучше купить новый, чем тащить этот древний аппарат в новый дом. И уже плевать, что отец в молодые годы приобрел его за бешенные деньги, которые заработал на черном рынке и раздражался, как только мать предлагала купить новый. Раритет был безнадежно уничтожен. - Найду... - шепчу я, пристально всматриваясь в темное пятно на стене. - Найду и ты никуда не денешься. Кровь стучала в висках примерно две минуты, а после разболелась голова, а через минуту кольнуло в области сердца. В панике я медленно села в кресло, сползла на пол, все еще держась за грудь и глубоко дыша. - Будешь моей... Только моей. И это называется держать свои эмоции под контролем? Отец бы сейчас сделал мне неплохой выговор, что я совсем себя не берегу. Отец. Сердце пропустило еще один удар. Ну какого черта, Саш!? Не думай о плохом, не думай о плохом. Но хорошего тоже было мало. Успокоилась и пришла в себя я только через час, когда уже президент страны закончил речь, часы пробили полночь, и фейерверки взорвались цветными петардами. За окном точно бы началась Третья Мировая, не дай Бог, конечно. Только к часу ночи небо за окном приобрело однотонный оттенок черного. Снег большими хлопьями кружил вокруг фонарных столбов, и с пятого этажа это смотрелось даже красиво и завораживающе. Почему-то вспоминаются первые годы школы, когда я, мать и отец смотрели через окно на такой же взрыв цветов, взрыв детских эмоций - от радости до неописуемого восторга. Кто-то стоял с открытым ртом, ловя хлопья снега, за что получал подзатыльник от старших братьев или сестер. Кто-то рвался к петардам, дабы первым зажечь их, сломя голову бежать обратно, на безопасное расстояние. А еще был неизменный, постоянный и такой родной запах мандарин и шоколадных конфет. От отца всегда пахло коньяком, от матери вином или шампанским, и не смотря на поддатое состояние, они вместе со мной выходили на улицу, и если отец в какой-то год решил закупить несколько фейерверков, шел со мной по почти пустой полянке, дабы завершить представление и спокойно пойти спать. Ну как спать? Спать в такое время ложилась только я. Чем занимались родители, думаю, излишне говорить. Даже слышала пару раз. Забудьте. Воспоминания сменялись другими. От отца к его коллегам, знакомым и друзьям, которых уже нет на этом свете, после ассоциация шла к семье Датских, потом, естественно, к Лене, и в итоге все свелось к дневнику, который все еще лежал на журнальном столике. Какого черта я вообще его начала читать? Потупив взор, я не решалась сделать шаг в сторону. Этот дневник - не те воспоминания, которые я хочу держать в своем доме. Решение пришло незамедлительно. Сжечь к чертовой матери. Притащив мусорное ведро с кухни, я с шумом ставлю его посередине гостиной. Книжка в черной обложке рвется на части, потом еще и еще, до тех пор, пока моя злость не уходит. Да, стало легче, намного легче, словно не рвала страницы старого дневника, а отрывала конечности моей первой любви. Не спорю, что от вида ее изувеченного тела мне бы полегчало больше, но выбирать пока не приходится. Спичка летит в ведро и через несколько секунд в гостиной чувствуется запах гари. Надеюсь на то, что соседки пьяны в стельку и не сбегутся на дым. "Сегодня чуть не послала нашу класснуху куда подальше. Остановила Лена, за что я могла бы ей сказать спасибо, но не скажу... Мне кажется, ее волосы стали длиннее". Сидя в кресле, чувствовала облегчение от вида сжигаемой бумаги. Я неотрывно смотрела на тлеющую обложку дневника, и слова, точно пули в сердце, врезались в мою голову. Старые, чертовы записи. "Отец не настаивает, но по его поведению понимаю, что он не в восторге, что я стала теснее общаться с семьей Датских. Но в отличие от моего отца, отец Лены ведет себя вполне спокойно, только редко появляется мне на глаза. Сегодня она помогала мне с физикой, гори она в аду. Учеба мне никогда не давалась хорошо, но ее смех успокаивает. Она всегда смеется, когда я корчу забавную рожицу, при этом читая серьезные вещи". Запах гари ударил в голову. Странно, но не ощущалось пустоты в душе, когда у тебя отнимают что-то ценное из твоего прошлого. Наверное, с этим я хотела расстаться. Хотела очень сильно, раз организм еще и алкоголя потребовал. Ленивый, разочарованный взгляд на стену с темным пятном от вина. Если бы вместо стены был человек, я бы ему не позавидовала. "Сегодня она пришла ко мне во сне. Я не помню, о чем мы говорили, но это было что-то веселое, судя по ее улыбке. Такая же улыбка, которую она мне дарила на наших дополнительных занятиях. А после она стала раздеваться. Почему я ее не останавливаю? Просто смотрела, без каких-либо эмоций. Смотрела в пустоту. Она исчезла". Я скривилась. Фраза несколько раз моим голосом прозвучала в голове. Дневник догорал, его записи больше никто не прочтет. Все же стало легче. Кувшин с водой опрокидывается в мусорное ведро. Пора заканчивать. Навряд ли мне кто-то продаст алкоголь. Я была полностью в этом уверена, но тем не менее, я пошла на улицу. Холодный свежий воздух ударил в лицо, почти отрезвляя, а снег нарочно лип к глазам, из-за чего пришлось постоянно щуриться, а то и вовсе закрывать их. Закутавшись в теплое пальто, придерживая шарф, я направилась к первому попавшемся на глаза круглосуточному магазину. В уме чуть ли не молилась, чтобы продали две бутылки вина. Для счастья много не надо. Но в тот день купить вина или, на крайней случай, шампанское, мне так и не удалось. И дело было вовсе не во времени – даже местным алкоголикам продавали водку, хотя и не охотно. И даже не в том, каким взглядом меня приветствовал охранник, стоя около кассы. Хотя нет, мне его взгляд очень не понравился, но это не значит, что я должна остаться без алкоголя в новогоднюю ночь. Меня остановила девушка. Нет, не так. Протягивая руку за бутылкой, мой взгляд по привычке бродит между отделов, и в одном из них я заметила ее. Моя рука так и повисла в воздухе, держа алкоголь, слегка подрагивая, я взгляд был направлен на девушку лет 26-28 лет, с темным каре, достающее до плеч. Одета она была почти вульгарно, но чулки в сеточку меня откровенно позабавили. Короткие, но аккуратные пальцы с накрашенными ногтями в ярко-красный цвет, держали бутылку водки, медленно поглаживая. В моих глазах был ужас, самый настоящий. Я помню эти пальцы, помню, что они со мной вытворяли. Помню, как приносили боль и стыдливое удовольствие, как так же медленно, почти лениво и не принужденно гладили внутреннюю сторону бедра, очерчивали клитор и половые губы. А после вспомнился голос, хриплый от возбуждения, свистящий от усталости. Вспомнилось тяжелое, теплое дыхание около уха; дыхание, от которого несло дешевыми сигаретами и этиловым спиртом. Девушка что-то вычитывала на обратной стороне бутылки, щуря глаза, морща длинный нос. На лбу образовались морщинки, которые мне доводилось видеть раньше. Невысокая, плотная фигурой, чуть сутулая девушка не сразу обратила на меня внимание. Сначала она облизала пухлые губы, накрашенные такой же яркой помадой, почти в тон своим коротким ногтям, которые, я не сомневалась, раньше обкусывала. Язык. Где только этот розовый язычок не побывал, в какие только щели не углублялся и не вылизывал. От воспоминаний живот скрутило судорогой, мое лицо исказилось от гримасы боли, бутылка чуть не выпала из дружащих, как у параноика, рук. Перед глазами картина: она что-то делала за моей спиной, пока я сидела, привязанная в кресле. Чем-то шумела, каким-то металлом. Кажется, это был нож, который я так и не смогла увидеть. Эта тварь иногда любила завязывать мне глаза, любила ощущать мои страх и питаться им, любила, когда я была в состоянии неконтролируемой паники. Она обернулась в мою сторону, кажется, почувствовав чье-то пристальное внимание к своей персоне, и я заставила себя не раскрыть рот от охватившей меня трепета. Только лишь нахмурила брови, чтобы придать серьезный вид. Да какая к черту серьезность!? Сначала она смотрела на меня, выразительно приподняв тонкие брови - нарисованные! Черт возьми, те самые нарисованные брови! - а после сощурилась, чтобы получше меня разглядеть. На устах легкая улыбка, кажется даже, чуть смущенная. Этого не может быть! Нет, нет и нет! Ты мертва, сука! Мертва и точка. Я видела истерзанное до неузнаваемости твое тело в газете. ДНК подтвердил твою личность! Тебя признали мертвой. Официально! Тогда кто сейчас стоял через отдел от меня? Кто сейчас внимательно рассматривает меня с лукавой улыбкой? Рассматривает с блеском в зеленых глазах. Ее глаза. Сколько они видели боли и унижения. Мою боль, мое унижение. Как она ликовала, лениво вертя в руках фаллос. Она любила смотреть на меня, наблюдать, пристально, не отрываясь. Неужели любовалась? Да, она любовалась моими мучениями, с удовольствием слушала мои стоны, которые я пыталась подавить, мои крики помощи, когда она терзала мое тело. Я не могла пошевелиться под ее взором, а сердце в груди так и наровилось пробить ребра и выскочить из грудной клетки. Лучше бы выскочило, лучше бы я умерла, чем вновь посмотрела в эти с маниакальным блеском глаза. Глаза Эмилии Карповой.