Крещение Руси. Омеговерсия.

— Володя, случилось что? — Добрыня распахнулся полог вежи и вбежал с мечом наголо. Как влетел внутрь, так и замер, что тот идол языческий — великий князь всея Руси стоял на коленях перед маленьким омежкой, завернутым в красный боярский палий и шептал на ушко что-то нежное и любовное. — Дядя, познакомься, это мой истинный омега, — Владимир повернулся к Добрыне и лицо его озарила улыбка светлая и яркая, аки солнце утреннее. — Рад я, Володя, рад, что и ты нашёл своё «солнце красное» сердцу милое, — опустил Добрыня меч свой острый и тоже рядом с князем на колени опустился, — а что лежит омега? Не здоровится ему? — Сам видишь. Надо лекаря найти быстро, подсоби, дядько, — попросил князь, тяжело вздохнув. — Добро, — ответил Добрыня и, поднявшись с колен, быстро вышел. А Владимир тем временем пытался разговорить своего истинного омегу: — Звать-то тебя как, солнышко? — ласково спросил альфа. Омега по-прежнему молчал, смотрел вперед в одну точку, но дрожал уже куда меньше. Альфа подумал, что надобно бы накормить гостя милого и напоить, как полог вежи распахнулся и Добрыня пригласил сутулого низкого бету зайти внутрь: — Володя, лечебник сельский бета Аскольд, первый, кого смог я тут сыскать, — говорил Добрыня быстро задыхаясь и тяжело хватаясь за пазухи (рёбра), видно весь путь бежал. — Спасибо, дядя, — сказал Владимир и жестом подозвал лекаря поближе. — Что с ним? Это изврачивати можно? — Барин, прости, я посмотреть сначала должен, — поклонился бета. — Не «барин», а князь великий Всея Руси Владимир Святославович! — вскинулся Добрыня привычно и грозно закричал на бету, он племянника своего всегда поддерживал и добивался ему уважения почетного. — Тише ты, дядько, будет тебе политику разводить, не на приёме поди, — зашикал на него князь, видя, как испуганно сжался омежка на своем ложе. — Прости, княже, — зашептал бета с поклоном, — не знали мы сельские, думали, барин какой. — Ничего, лечебник, ты омегу смотри, важнее это, — сказал тот и отступил от ложа. Оказалось, что отойти от своего истинного только обретенного омеги тяжело, так и хотелось прижать к себе худенькое белое тело и не отпускать, да и дышать через раз, чтобы омеге больше воздуха осталось. Лекарь посмотрел глаза омеги, заглянул в рот, в нос, уши, потрогал висящую как плеть руку и повернулся к князю: — Осмотреть его надобно, княже, без полного осмотра не могу ничего сказать о хвори этой. — Смотри, — милостиво разрешил князь. — Нет, твоя милость, — Добрыня опять схватился за меч, но князь успокаивающе положил ему длань на плечо, — без чужих надобно. — Хорошо, дядька, выйди, прошу, ничем мне лечебник не угрожает, — и Добрыня вышел из вежи. Бета осторожно раскрыл палий и начал ощупывать худое тело омеги, у того тотчас заурчало в животе: — Покормить его надобно, — тихо сказал лекарь и продолжил осмотр, — только легкое что-нибудь, кашу там или суп. — Сейчас будет, — так же тихо ответил князь. — Ещё я должен снизу его посмотреть, не поранен ли он кем, — сказал бета и начал снимать с омеги простые серые шаровары. — Ако (если) моего омежку кто тронул — насмерть забью! — закричал князь, но заметив, как сжался от страха омега и лекарь его, тут же шепотом извинился. — Простите, не вам это. Лекарь осторожно снял портки с омежки, под ними ничего не было. Маленький, такой же белый, как и всё тело, член вяло лежал, окруженный светлыми, по-омежьи жидкими волосиками в паху, лекарь аккуратно приподнял его, помня, кто наблюдает за каждым его движением. Никаких синяков или ран под ним не оказалось. Потом лекарь осторожно, придерживая грудь больного левой рукой, правой повернул омегу на бок и осмотрел молочно-белые мягкие ягодицы, но и там никаких чужих следов не обнаружил. Тогда он спокойно раздвинул половинки и осторожно погладил крепко сдвинутые края ануса. — Это обязательно делать? — грозно, спросил князь. — Прости, княже, но да! — спокойно ответил лекарь. — Его могли снасильничать раньше и внутри могут остаться незалеченные язвы. — Делай своё дело, — тяжёло вздохнул князь и отвернулся, хотя больше всего на свете хотелось оттолкнуть наглые руки и спрятать такое желанное белое тело от чужих глаз, пусть даже и беты. Всё это время омега равнодушно смотрел вверх и не сопротивлялся осмотру, даже когда мизинец беты, смоченный только слюной проник внутрь его тела, омега только протяжно и тихо застонал, и замолк сразу же, как палец врача покинул его тело. — Хватит! — не выдержал Владимир. — Не смей его мучить! — Я уже все закончил, великий княже, и так скажу: омега полностью здоров, но душа его больна. — Как это понимать? Он умалишенный? — печально переспросил князь и растерянно опустился на край импровизированного ложа, рядом с голым омегой. — Вовсе нет, — спокойно ответил лекарь, — омега пережил сильную душевную травму, что и повлияло на его теперешнее состояние. Я, грешным делом, решил, что его снасильничали, но это не так. Телом он полностью здоров. — А душевно, выходит, нет, — сказал альфа, — можно его как-то излечить? — Можно, но прежде понять должно, что за беда с ним приключилась, так и поймём, как лечить маленького. Как звать-величать-то его? — спросил бета. — Я не знаю, он не говорит со мной, — ответил князь, одевая на омегу его шаровары и заворачивая обратно в палий. — И вообще не говорит, — подытожил лекарь. — Я спас его из-под мечей дружины, а рядом стоящих пожилых альфу с омегой — не успел, — повинился Владимир, — может, были они родными ему… — Если на его глазах зарубили родителей, — бета отвел Владимира в угол палатки и шепотом продолжил, — и он сам только чудом избежал их участи, то одно это могло привести омежку к душевной болезни. — Может быть, — согласился князь. — Володя, можно войти? — раздался голос Добрыни снаружи. — Я принес гостинцы омеге, хочу задобрить нового племянника. — Заходи, — ответил Владимир. Вместе с Добрыней зашло несколько молодых омег с ручниками, миской води и пирожками разыми сладкими и солёными. — Он не сможет это есть, лекарь сказал, что только кашу али (или) суп, — Владимир сел рядом с омегой и тихонько гладил худенькие ручки. — Покрошите ему пирожки, — посоветовал лечебник, — главное покормите, совсем исхудал мальчик. Только посадите, чтоб не подавился. — Порежьте мясо мелко, в кашу! - приказал князь. — Мясо в кашу? Так это мясо будет или каша? Ну, ты даёшь со своими указаниями, - махнул на него рукой весёлый дядька. — Кто из вас знает этого омегу? — попробовал наугад великий князь, обращаясь к молодым омегам, на шутку Добрыни внимание не обратил - не до того было. — Я знаю, — раздалось тихое. Ответивший омега выглядел одних лет с омегой князя. Такой же молодой и милый, но запах — пресные ромашки и деревенское поле, князь поморщился: «такой же и не такой, не мой омега» — подумал. — Ты его другом будешь? Как звать тебя? — спохватился альфа. — Тихомир я, великий князь, — поклонился омега в пояс, — живём мы с ним рядом, через дом. — Как зовут моего омегу? — спросил князь, а сам начал крошить пирожки на подносе, который поставил себе на колени. — Олель, княже, — поклонился тот. — Олель — красивое имя. А он, Олель, всегда такой: не разговаривает и смотрит в одну точку? — спросил, не поднимая головы и с ужасом ожидая подтверждения своих самых плачевных чаяний. — Нет, княже, он весёлый был, душа любой компании, — улыбнулся омега, — просто родители его, Тредеграс и Щербан, были из жреческого сословия, не хотели принять новой веры и поплатились за это. А сам Олель не виноват, ему родители не позволяли… — князь вскочил с ложа, больно схватив омегу за плечо. — Олель принял нашу святую веру! Он православный христианин! — крикнул и ногой топнул, раскрошённые пирожки полетели на пол вместе с блюдом, а оба омеги, один стоя на полу, а второй лёжа на кровати сжались от страха до невозможности. — Все вон! — прогремел Добрыня, поднимая меч наголо. — Нет, дядя, — вздохнул Владимир, — пусть этот останется, раз знаком с Олелем. Надо, чтобы ему хоть прислуживал кто-то из знакомых, и так все вокруг чужие. Он, наверное, нас боится… Князь повернулся к задрожавшему омеге, чьё имя забыл, как не важное совсем: — Как звать? — опять спросил. — Тихомир, княже, — поклонился тот, дрожа, вот-вот упадет на колени перед всеми. — Будешь жить с Олелем и прислуживать ему, понял? — печально проговорил. — Да, княже, спасибо, — глаза омеги загорелись благодарностью — прислуживать самим князьям.