Крещение Руси. Омеговерсия.

После этого случая Тишка, подговорённый Добрыней, не докладывал Олелю, если князь подходил к веже али подкрадывался к самому своему истинному омеге. Так и получалось князю послушать голосок милого своего. Но когда сам Олель замечал Владимира тотчас замолкал и напряжённо глядел на князя, мол, не сделает ли чего великий альфа, не обидит ли. — Видишь, — улыбаясь молвил князь при этом, — слышал я слова твои, Олесь, да голосок звонкий омежий, да и не убил тебя! И сам ты не помер, так что кончай меня бояться, малыш, не больно приятно это! Понемногу омеги стали выходить на свет божий и гулять между воинами да боярами знатными. Никто Олеля не обижал, по наряду его дорогому да кафтану бархатному признавали омегу самого Владимира Красно Солнышко. Повара-омеги гостинцев подкинут, дружинники бусы какие подарят али колечко Олелю, отказаться тот не мог — не говорил ни с кем, а Тихомир от лица истинного омеги князя только благодарил и говорил, что тот с удовольствием примет подношение. Любил Олель по берегу речки жемчужной погулять, да на солнышко яркое поглядеть, воздухом речным свежим подышать, да и разговоры разные послушать не гнушался, скучно одному да одному всё время, от Тишки только неприятности одни — Олель боялся за него очень, чтобы князь не наказал за прошлое или чего нового не углядел в преданности бывшего соседа. А сам князь любил неожиданно подкрасться к омеге, обнять, да и поцеловать плечико нежное али лобик сморщенный, дразнил так любимого: — Смотри, опять не съел я тебя своей любовью, обнял да поцеловал только! Не дуйся, зайчик мой! — посмеивался тихо, замечая, что омега все меньше отбивается или даже радуется нежданной ласке. «Поди про ночь вспоминает!» — думал князь. А вот ночью всё между ними хорошо было и приятно омеге, привык он к наслаждениям князевым, сам подставлялся под ласкающую руку и только стонал сладко, когда кончал. Последнее время так и на ложе уже совершенно голым ложился, чтобы не тратил время Владимир на раздевание. А тот всё приговаривал тихонько, в ушко: — Чую скоро течка будет, Олесь, не заставлю тебя просить, сам возьму. Хорошо тебе и приятно станет, так что забудешь прегрешения мои прошлые, как сам я позабыл. Новым примешь меня, любимым и верным. Приём послов Византии проходил уже в столице в Киеве. Князь Владимир выслушал вступительное слово и принял грузные ящики подарков. Всё шло именно так, как и предвидел альфа, кроме того, что в конце речи старший посол задал больной вопрос, когда Владимир планирует сыграть свадьбу со своей нареченной невестой. — Крещение народа русского ещё не закончено, надобно закончить, — ответил князь и продолжил вставая, — и свадьбу потом сыграем, когда на хрестьянской свадьбе весь мой народ гулять сможет. Олеля давно перестали брать на торжественные встречи с заморскими гостями, когда даже князь всея Руси Владимир Красно Солнышко здоровается с послами, а омега его от них нос воротит. — Хорошо, что Олель не прознал про Анну Византийскую, — сказал князь Добрыне, когда послы удалились, — и так ни словца не молвил мне, а прознает… что будет вообще не ведаю. — Володя, я давно хотел сказать тебе, — воевода осторожно почесал нос огромной лапищей, привыкшей только к мечу аль щиту, — наш бог знает, что твой омега его не принял. Может поэтому и не излечил его от страданий душевных. — Он сам допустил эту болезнь, — альфа махнул рукой вверх в потолок зала, — так пусть сначала вылечит, а потом уж крестить будем. Я сам с ним буду, обновим крещение вместе! — Хорошо придумал, так никто ничего не заподозрит. — А ежели заподозрит, так и голова с плеч подозрительного! — строго заключил беседу Владимир. Единственное чего точно не мог знать князь Владимир, так это то, что Олель весь этот разговор слышал. — Тишка, всё, бросает меня Володя! — а в голосе слёзы горькие не по-детски. — С чего бы ему? Он тебя обожает, даже меня простил заради тебя, — спокойно ответил тот, прикусывая персик сладкий заморский, коих Олелю немерено подносили, как и других яств редких. — У него какой-то Анна Византийский появился или появится! — поведал Олель, присаживаясь рядом и слизывая сок персиковый со своего пальца, которым провел у Тишки по щеке. — А это женщина. Анна Византийская — омега, сестра императоров, чью веру перенял наш великий князь. Тогда же он и обещал женится на их омеге. Старшой омега говорил в нашей спальне вчера вечером, а я слышал, засыпая. Женщины... кому нужны, когда есть истинные омеги-парни! С настоящими членами, во! — Тишка спокойно взял со стола ещё горсть виноградных ягод и одну самую маленькую зелёную отправил себе в рот. — Фу, кислятина! Что великому князю сегодня носють, стыд-позор, да и только! Олель может внешне и успокоился, но не забыл, что он теперь не один будет омегой у Владимира великого. Придётся своего благодетеля, любящего делить непонятно с кем, да ещё и знатным, законным мужем, али женой… «Новенький, тьфу ты, новенькая, точно меня терпеть не захочет подле супружника и что делать? Выгонит небось… А я и слова не смогу сказать поперёк…» Вечером укладываясь спать, альфа попытался снять с надутого омеги рубашку, он и в замке не позволял омеге спать отдельно в другой комнате. Появление истинного омеги самого князя Владимира удивило многих бояр, пытавшихся правдами и не правдами просунуть на ложе князя своих сыновей-омег. Но раз о свадьбе ничего не говорилось, то и знакомиться с Олелем официально не стали. Он получил богато украшенные комнаты рядом с самим князем. Тишка был неотлучно рядом, а прислужники замка появлялись в комнатах истинного омеги князя только за какой-нибудь особой надобностью. Гостей Олелю принимать запретил сам Владимир, мало ли ещё кто пожаловать надумает, альфа какой краснолепный али вообще враг заморский. — Дай хоть обнять себя, точно дитятко малое нерадивое, а будет течка, что сделаешь? Просить станешь? — надутый омега отвернулся, но дал стянуть с белого холеного тела одёжку. — Какой ты красивый, вот поправился, сиськи выросли… Владимир гладил такого желанного омегу и наслаждался тем, что омега его не отталкивал. Только буркнул: — Сиськи, — фыркнул, а сам подставлялся под грубые мозолистые руки воина, что так нежно гладили да ласкали. Владимир сделал вид, что не услышал слово, чтобы не пугать Олеля. Но сам князь нарадоваться не мог первому обращенному лично к нему слову истинного. И решил не тратить времени даром, и поглаживающая длань спустилась в широкие шаровары, там, где маленький нежный бутон, а не кочан как у взрослого альфы, начал разворачиваться в поглаживающей руке. — Ах, — застонал омега и только шире расставил ноги. — Я поцелую, — зашептал альфа и потянулся вниз губами. — Не, не, — заволновался паренёк и попытался вернуть руку альфы на прежнее место, — так! Владимир прижал Олеля к себе боком одной рукой, другой гладил в штанах, а сам целовал вздрагивающие от прилива крови щечки: — Давай, милый мой Олесь, стреляй, не бойся. Напрягись и… вот так. Омега, молодой да не опытный, кончил в считанные минуты и расслабился. — Молодец, мальчик, не бойся, всё хорошо, — князь принялся вытирать того тряпицей, а когда закончил омега почти спал. И Владимир отправился в купальню замковую, помочь уже себе. «Странно, — думал князь, — сегодня сам не захотел раздеваться, а вот же сказал мне слово первый раз! Не абы какое выступление, но первое слово!» Владимир радовался как ребенок первой игрушке, сам себе улыбался, направляясь в княжескую купальню и искренне надеясь, что первое слово действительно будет первым в череде их спокойного общения и многих-многих бесед наедине.