Крещение Руси. Омеговерсия.

— Воевода, дозволь слово молвить, не вели казнить, вели миловать, — так с поклоном в пояс обратился Тихомир к дяде князя на следующий день. К самому Владимиру боязно было, поди велит выпороть, ещё и старое припомнит. — Ты, Тишка? С Олелем что приключилось? — заволновался Добрыня. — Нет, с Олелем, все хорошо. Но это с Олелем тоже, — прислужник сам запутался в чаще (дебрях?) своего рассказа. — Говори, Тишка, не томи, — с высоты своего богатырского роста омежка-прислужник выглядел Добрыне ребёнком, но очень важным ребёнком. Хотелось приласкать его или, наоборот, чтобы он приласкал уставший в боях и тяготах жизни качан немолодого уже воеводы. — Олель прознал про Анну Византийскую, вчерась плакал, — испуганно ответил тот. — Ты ему рассказал? — строго полюбопытствовал воевода. — Нет, богом клянусь, — заплакал испугавшийся паренёк и бухнулся на колени перед альфой. — Ладно, верю, — воевода начал стягивать доспех с одного заинтересовавшегося коленопреклонённым прислужником места, — тебя он про неё спрашивал? — Да, — омега в шоке замолчал, широко раскрыв глаза — перед его носом показался толстый налитой член воеводы, — я только сказал, что парень-омега лучше девки, потому как с членом… Этот самый предмет разговора как раз покачивался перед его лицом, сияя на солнышке каплей влаги, свисающей с бурой, крупной даже по сравнению с самим стволом, головки. — Владимир сам расскажет Олесю про невесту, твоё дело его по парку гулять, да прислуживать знатно! Понял? А теперь приласкай меня своим язычком! — приказал воевода суровым, как на поле брани голосом. — Я не умею, простите, — Тихомир испуганно кивал, примериваясь к огромному копью воеводы, не зная, что ему сейчас сделают за отказ. — Нечего тут уметь, ротик открой, — Добрыня сильными ладонями удивительно нежно нажал на щеки омеге, — оближи головку, так, молодец, поцелуй, — воевода направлял омегу, а сам аж глаза закатывал от удовольствия: молодой девственный омега с чистым запахом и такой испуганный, дрожит весь. И эта дрожь проходит волной по всему альфьему качану. Когда воевода кончил, Тихомир оказался весь залит теплый пряным семенем. Он пытался было проглотить то, что заполнило рот, но было до тошноты противно. — Пойди помойся, Тишка, и Олелю ни слова. Не надо пугать его и так нежную ранимую натуру, — потом сжалился над несчастным омегой и добавил, — да и кончай плакать, ничего я тебе не сделал! Даже на попку твою девственную не покушался. Течка начнётся, так и быть помогу тебе. Иди уже, Тишка, не стой столбом посреди коридора, увидит кто. Вечером Владимир утащил слабо сопротивляющегося омегу в купальни: — Ну и что, что тебя уже мыли, я тоже хочу… — там альфа быстро стащил со своего Олеся только мешающие шаровары и рубашку и ну целовать, приговаривая: — Сладкий, сахарный мой, а коли съем тебя, кому жаловаться побежишь? Или опять Тишке? Дружок-то твой понравился дядьке, вот и у него защитник буде. — Тихомир его истинный омега? — удивленный Олель даже прекратил отбрыкиваться от вездесущих дланей князя. — Нет, погиб истинный омега Добрыни. Звали его Алёша Попович. Не сумели его защитить, Алёша тоже в дружине нашей был, единственный омега нежный да сильный. Много зим с того дня прошло, а дядька всё тосковал, не хотел взять себе другого омегу. И тут на тебе — Тишка сподобился, — Владимир сидел в неглубокой купальне и знай себе наглаживал сидящего на его коленях Олеся по груди, животу да маленькому светлому бутончику. Проворные пальчики омеги тоже гладили волосатую грудь альфы, запутываясь в темной поросли. Думал Олель: «Когда ещё выпадет ласкаться с Володей, вдруг выгонит скоро?» — Я поговорить хотел про Анну Византийскую, — только молвил имя это ненавистное омеге как Олель сразу же начал отбиваться и мычать да фыркать, только бы не сказать ни слова по-человечески, — подожди, глупышик, не фыркай, твоё место в моём сердце никто не отнимет, — улыбнулся, — ты мой истинный омега — не смогу без тебя. Олель обиженно замычал, перестал отбиваться, только прижался ухом к груди альфы, показывая, что готов слушать сердце своего мужчины. И Владимир продолжил: — Анна ни в чем не виновата, видел я её один только раз в Византии у братьев её императоров. Приглянулась она мне, не знал я тогда, что ждёт меня где-то в деревне Трёх Погостов омега маленький, беленький, нежный да желанный аки молоко парное в холодный час, — альфа прижал к себе любимого мальчишку и продолжил, — за всю Русь матушку радею, не должно мне жениться на ком я сам хочу. Нужны нам крепкие военные союзы, чтобы непобедимой Русь наша стала да что б боялись её другие народы и уважали! — Я знал, что ты на мне никогда не женишься, — вздохнул Олесь куда-то в правый сосок альфы. — А знал, что все равно любить буду пуще прежнего? — засмеялся тот и пощекотал пяточки нежные омежьи. — Прошу тебя, Олесь, дай Анне шанс. Если окажется она омегой подлой да лютой — не люби, не признавай! А как вдруг Анна — есть человечек хороший и милый… Олелю было больно, очень больно где-то там глубоко внутри, в сердце. Но когда Володя его сказал, что Анна может оказаться хорошей и милой, стало в разы больнее. Тогда уж точно выгонит его князь, а куда идти и что делать он совсем не разумел. Раньше всё родители решали и командовали единственным сыном вдоль да поперёк, вот теперича князь, а потом самому как? Как жить после того, что тебя любили пуще жизни, да вдруг выбросили, как такое пережить, да и зачем? Закручинился омега сильно, вздохнул, из глаз слёзы потекли, а князь даже и не заметил, решил, что разговор важный позади и теперь можно к ласкам да удовольствиям плотским перейти. А вот Олель не мог так сразу перестроиться из беды сильной да в радость буйную… Опять начал отталкивать руки наглые и рыдать в голос. Володя не на шутку испугался, решил може больно ненароком сделал или просто нервы омежьи взыграли. — Ты чего, Олесь? — удивился альфа, придерживая беснующиеся омежьи руки. — Опять у тебя началось? Снова-здорово? Поговорили же… — О-о-отведи меня-я-я обратно, я-я-я в све-е-тёлку свою хочу-у-у! — сначала заикался, а потом уже орал дерганный, что тот бешеный пес омега. — Ладно, ладно, пойдем, — Владимир завернул омегу в один только плащ и понёс в комнаты, выделенные истинному... Олель прилег поспать после обеда, а то ж наелся икры заморской кабачковой и живот вспучило. Потом попустило, и омежка днём пошёл из сада к себе отдохнуть. А проснулся от рокота гуслей, бубенцов и барабанков — приехала невеста князя Анна Византийская. «Как же быстро так прошли эти три месяца с разговора в купальне?» — сам себе удивлялся омега. «А всё потому, что рядом с Володей ненаглядным были: то рыбалка, то охота, то так, гулянья в саду» — Олель не мог надышаться своим альфой, хотел быть рядом каждую секунду, всё делать вместе с любимым. Давно были отброшены все сомнения — самым любимым альфой на всём белом свете. А сейчас в украшенном цветами саду перед замком взметнулись стяги, и нарядная дружина князя окружила въехавшую первой Анну Византийскую, которая появилась верхом на огромном белоснежном скакуне — «Как только не боится?» — удивился Олель, в окружении своих воинов и множества повозок. С ней прибыли повара, служанки, швеи, всего полсотни человек и это,не считая маленького войска охраны. «А меня Володя голого да босого принес на руках, я даже ходить тогда не мог… Всё что я имею — князево… А у Анны, наверное, коробы приданого, мирные союзы да военная помощь Киевской Руси и почто я князю такой никчёмный?» — подумал и заплакал у окна. Благо хоть Тишки не было, опять к Добрыне подался, поди сейчас и медком не заманишь вдаль от милого».