Десять тысяч поцелуев

Круглые окна гостиной открыты настежь, Бильбо сумерничает у камина, вглядываясь в пламя. Над Бэг-Эндом и над всем Заречьем плывет запах яблок, прелой листвы и душистого осеннего дыма. Осень в этом году выдалась щедрая и теплая. Слышится скрип телеги, а снизу из-за реки доносятся крики и звуки музыки — там сегодня празднуют день урожая, молодежь весело отплясывает. И еще недавно Бильбо сидел на широкой лавке рядом с почтенными хоббитами, цедил свою пинту эля, кивал невпопад, мало прислушиваясь к рассказам Туков и Ейлов, глядя на развлечения нарядной молодежи. Среди разноцветной толпы высокого Кили искать не приходится — его видно сразу, и не только из-за роста. Бильбо поправляет кочергой большое полено, вспыхивает пламя, яркое и веселое, как его Кили. Здесь, в Шире, в отличие от Горы, Бильбо начинает чувствовать себя многоопытным и старым. На ум вдруг приходит история пожилого Сдоббса, который еще в бытность Бильбо доростком женился на молоденькой, а потом бегал за ней, чтобы выведать, не встречается ли она с кем из парней. Да так бегал, что шерсть на ногах по ветру развевалась. Сдоббс стал всеобщим посмешищем и притчей во языцех, а женушка его в конце концов сбежала с пригорянским хоббитом. Бильбо вздыхает, представляя себя с волшебным кольцом на пальце невидимо крадущимся за Кили. Да ему и красться не пришлось бы: только весной жених Примулы Бак, Сандиман, вместе с двумя дружками вознамерился поколотить Кили как раз за то, что застал его целующимся с Примулой. Об этом болтало все Заречье. Свадьбу Сандиману пришлось, конечно, отложить, пока кости не срастутся. В июле к Бильбо приходила Хильда Шерстоног, мать большого даже по хоббичьим меркам семейства, и кричала, чтобы он унял своего гнома, потому что девочка ее нежна и невинна, а вовсе не какая-нибудь там. Которая из девочек, Бильбо так и не понял, однако достал старое вино, еще из дедовских запасов, и вскоре они с Хильдой дружно и вполне искренне сокрушались о распущенности нынешней молодежи. А сегодня налитая как вишенка Вербена Коттон три раза прошла мимо калитки Бэг-Энда — и каждый раз в новом платье. Бильбо вздыхает. Как-то раз в их первую весну в Шире он спросил Кили: — Нравится тебе здесь? Кили тогда оглядел холл Бэг-Энда, встав на цыпочки, потянулся, едва не сбив головой люстру. — Ага, хорошо, уютно, только тесновато немного. Бильбо спрашивал не про Нору, но промолчал, потому что и сам вдруг увидел, как тесно гному в их мирном Шире. На ручке скамьи, которую сделал Кили, красуются литые цветы. Ограда вокруг Бэг-Энда — самая красивая в Шире, на кованых драконов, переплетенных хвостами, заезжают посмотреть даже гости из Южного Удела. Аренда кузницы и металл стоили Бильбо целое состояние, и он, конечно, никогда не скажет Кили, что старый деревянный заборчик, выкрашенный белой краской, нравился ему больше. Еще Кили ходил к Тану, уговаривал его создать в Шире ополчение. Об этом Бильбо рассказал кто-то из Туков. Тан ответил, что орки нападают только на мистера Бильбо Бэггинса, да и то во сне, а с этой напастью Кили и без ополчения должен справиться. Время за полночь, на улице становится зябко, так что приходится захлопнуть ставни. Бильбо набивает любимую длинную трубку и начинает пускать одно колечко за другим. Мутная ревность покидает душу хоббита. Он просто ждет. Пламя в камине совсем умирает, когда слышится шуршание листвы, девичье хихиканье, а потом в нору вваливается хмельной Кили. Бильбо обещал себе ничего не говорить, но слова срываются с языка сами собой: — И все-таки девушки, да? Стоило ли так далеко ехать? Кили ухмыляется абсолютно похабно и, ни капли не смущаясь, сгребает Бильбо в истинно гномьи объятья, так что тот почти слышит, как постанывают ребра. — И не девушки, а хоббиты, особенно один... Поцелуи выходят смазанными — пахнущими молодым вином, луком, колющимися, влажными. Впрочем, Бильбо не знает, можно ли это назвать поцелуями — когда один залихватски, словно... вот-вот, на спор, целует, а второй просто пережидает гномью атаку, из опыта зная, что сопротивляться бессмысленно. Кили вскоре успокаивается и капитулирует в спальню, бряцает снимаемый пояс, глухо грохают об пол сапоги, и в доме воцаряется тишина. Бильбо не спит, и на душе у него удивительно мерзко. Под утро мысль о возвращении в Эребор перестает казаться ему такой уж нелепой.