Десять тысяч поцелуев

Дни, когда все не ладится, начинаются совершенно так же, как и прочие. Вот только чем ближе отъезд в Эребор, тем этих дней больше. Бильбо недовольно щурится, разжигая не желающие гореть поленья. Абсолютно сухие, взятые из собственной, тщательно лелеемой от всех ветров и дождей поленницы. А когда наконец камин начинает неохотно отдавать тепло, сверху прямо в огонь падает вправленный в камень каминного свода крюк. Крюк этот совершенно особый, его смастерил Кили в первые, кажется, недели, когда только поселился в Норе-под-холмом. На него удобно надевать чайник и не надо следить, чтобы тот не клюнул носиком, выливая на угли половину своего содержимого. А еще к нему можно приделать вертел (работы Кили, конечно же, чьей еще?) и запекать птичьи тушки прямо на огне, поворачивая без всяких усилий. А теперь этот крюк рухнул, да еще и угли раскатились по кухне. Бильбо, обжигая ладони, смахивает угли в совок, высыпает обратно в камин и горестно смотрит в огонь. Чаю теперь не попьешь. Он берет кочергу, энергично ворошит в пламени, подцепляет и вытаскивает крюк, укладывает сбоку на камни — остывать. А толку-то... Чаю все равно не попьешь, и Кили, как всегда, нету. В окно стучат, затем полуоткрытая створка открывается полностью, и на фоне ненастного неба возникает недалекая физиономия Хобсона Гэмджи. Бильбо кивает в знак приветствия — не потому, что так уж пренебрежителен с собственным садовником, просто понятия о деликатности и воспитанности у Хобсона далеки от того, что понимает под этим сам Бильбо. Вот и сейчас... — Извините меня, мистер Бэггинс. Я того... спросить, господин гном-то тут... или нету? На круглом лице Хобсона написано смущение пополам с любопытством. Небось, в садовничьем хозяйстве что-нибудь сломалось, и Хобу нужны гномьи руки, которые из любой железки могут в мгновение ока сотворить что-нибудь удивительно прочное и практичное. Конечно, сам Хоб постеснялся бы спросить — говорить об их с Кили связи в Шире было неловко и не принято, — однако у Хоба имелась законная мегера, которая наверняка растолковала муженьку, что если попросить этого гнома, то можно получить это самое нужное бесплатно или за грошовую цену. Кили, вопреки известной даже хоббитам гномьей алчности, за починку мелких вещей денег с соседей не брал вообще, хотя порой притаскивал домой то десяток крупных яиц, то кринку отборных сливок. Бильбо испытывает невыносимое желание запустить в маячащее в окне темное от загара лицо выуженный из камина крюк вместе с изрядным комом отвалившей глины. — У господина гнома есть имя, — цедит он, с трудом сдерживаясь. Воображаемое зрелище Хоба, держащегося за лоб, весьма притягательно, и расставаться с ним не хочется. — Пора бы запомнить его за столько-то лет. Окно закрой, — добавляет Бильбо сквозь зубы. — Ну да, — соглашается Хоб, даже не подумав закрыть окно. — Так дома он али... ушел куда? От интереса садовник словно бы даже всунулся глубже в комнату. Бильбо передергивает от гадливости. Крюк ложится в руку так, словно именно для этого и был создан. Бильбо размахивается, Гэмджи ойкает, садится прямо в грядки — крюк просвистел точно там, где мгновение назад красовался не прикрытый соломенной шляпой лоб садовника. Бильбо ругается на кхуздуле, вскакивает и захлопывает окно так, что, судя по звуку, где-то в доме отваливается что-то еще. Он все еще оттирает руку под холодной водой, злясь и на это тоже. Словно холодная вода, крюк, жир и сажа на котором породили на диво липучую субстанцию, Хобсон, таз, над которым наклонился Бильбо, стены норы, да и вообще все вокруг задалось целью злить и раздражать его. Сзади раздается хмыканье, сильные руки подхватывают Бильбо подмышки, приподнимая. Хоббит сердито дергает ногой — терпеть не может, когда его хватают и поднимают. Опыта подобных упражнений при непосредственном участии троллей ему вполне хватило на всю оставшуюся жизнь. Таз, весело дзынькнув о стену, опрокидывается, заливая любовно отмытый пол сероватой мыльной водой. — Я тебя сколько раз просил не делать так! И не подкрадываться ко мне!!! — орет Бильбо неожиданно для себя. Руки, держащие его, ощутимо вздрагивают, и Бильбо тут же представляет себе, как сейчас Кили еще и уронит его в лужу, в довершение всех радостей. Гном, так и оставшийся за спиной, молча усаживает его на табурет. Бильбо, злясь, оборачивается не сразу, а когда все-таки оборачивается наконец — видит, что Кили пытается собрать тряпкой мыльную воду. Полное неумение Кили делать что-нибудь по дому, — ну кроме ковки... резьбы по дереву... вязанию узлов... в общем, неумение делать что-то совершенно привычное, например, протирать полы, не раз ставило Бильбо в тупик. — Дай я, — он соскакивает с табуретки и выхватывает тряпку из рук гнома. Когда пол обретает первозданную чистоту, а тщательно выполосканная тряпка начинает хлопать под порывами ветра на специальной веревке, натянутой у заднего выхода, Бильбо вдруг понимает, что Кили снова куда-то делся. «Ну и пусть, — думает хоббит, упиваясь собственной беспричинной обидой на все сразу. — Ну и пусть». Кили сидит на крыльце, не столько куря, сколько держа трубку в руке. Бильбо присаживается рядом, потом прижимается к плечу. Он уже привык, что после смерти дяди Кили почти не курит — то ли это так напоминает ему о Торине, то ли тот подарил ему трубку... Бильбо не знает, что именно было причиной, и спрашивать не хочет, чтобы не бередить любопытством едва поджившие раны. — А куда ты, правда, все время пропадаешь? — тихо спрашивает он, удивившись, как просто оказалось задать этот вопрос. Кили молчит еще немного, потом обнимает Бильбо, прижав к себе, ворошит носом волосы, затягивается. — Да там, у ручья в низовьях. Решил вашим малявкам карусель сделать... Ну не карусель, а так, колесо с цепочками, катались чтобы. У Бильбо вытягивается лицо. Представить себе, что Кили, вместо того, чтобы искать на свои видавшие виды сапоги (и тщательно причесанные пятки самого Бильбо) приключения в окрестных лесах, ладит детскую игрушку, было сложно. — Ну а что, они даже игр таких не знают, — начинает вдруг оправдываться Кили. — Я свой запас на это дело пустил. Ну, не весь конечно... Бильбо понимает, что Кили тайком от него (их доля добычи хранилась в сундуке в спальне, и подобраться к нему так, чтобы Бильбо не видел, было конечно можно, но не так-то просто) взял оттуда что-то и продал или обменял, и теперь вот... — Так это же здорово! — восклицает Бильбо. Совершенно не потому, что мысль о карусели для малышни вызывает у него такой уж восторг. По его мнению, от мелюзги и так слишком много шума и проказ. А совсем по иной причине. Кили смотрит на него чуть искоса, и на лице у гнома стынет непонятное, чуть настороженное выражение. — Ты правда так думаешь? — Ну конечно!!! Я хочу, чтобы ты и из моей доли денег взял. А то так нечестно! К тому же я тоже люблю детей. Бильбо врет, точнее, просто говорит то, что Кили хотел бы услышать. Почти все взрослые хоббиты Шира сторонятся Кили. То есть не тогда, когда нужно что-нибудь сделать или починить. О! Тогда они говорят со значением «гномья работа», и понятно, что не с ярмарки, сделанная неизвестными гномами, да и неизвестно к тому же — гномами ли вообще. А вот этого, конкретного гнома работа. Того самого гнома. Или еще «гнома, которого приволок Бэггинс-из-под-холма». Зато дети платят Кили сторицей. Если бы любовь детей Шира можно было бы перевести в деньги, то Кили стал бы богачом в мгновение ока. И все кривотолки взрослых не разорили бы его и за сто лет. — Я прочитал утром письмо... Кили смущается больше обычного, потом роется в кармане и достает изрядно помятый конверт, на котором значится «Мистеру Бэггинсу, Шир, Бэг-Энд-под-холмом». — Эй, ты прочитал МОЕ письмо, — уточняет Бильбо, растерявшись. Хоббит даже не представляет, что сказать, когда кто-то прочитал его письмо. Его собственное письмо. — Да, но оно валялось на крыльце, а не лежало в ящике, и я из-за него чуть не упал. А еще я подумал, что если оно лежит на крыльце, то может оно от гномов... Кто-нибудь проходил мимо и занес. Я открыл его, а оно для тебя... Я даже на конверт не посмотрел. Бильбо кивает. Все негодующие слова забыты — Бильбо просто думает о том, как же ждет Кили любой весточки из Эребора, — узнать о брате, о маленьком Торине, обо всей компании — что кинулся открывать письмо, не глядя. — И я прочитал про твоего племянника, — договаривает Кили и умолкает. Бильбо не сразу выныривает из собственных мыслей. — Какого племянника? Кили молча протягивает письмо, и Бильбо вчитывается в убористые строчки. Горбадок Брендизайк сообщает «драгоценному Бильбо», которого никогда не видел, что его, Бильбо, родной племянник отныне проживает у него в доме, потому как с родителями его приключилось несчастье. С троюродным братом Дрого они не общались уже порядочно лет, кажется, последний раз Бильбо писал тому, поздравляя как раз с рождением этого самого племянника. Кили расслабляется, видимо понимая, что Бильбо не будет ругаться за ненароком прочитанное письмо. — Ну, ты понял, что оно не тебе, а все-то читать зачем? — для порядка интересуется Бильбо с должной степенью недовольства в голосе. Но на Кили, во всех тонкостях знающего все разновидности настроений своего хоббита, это не производит никакого впечатления. — Так интересно же было, — поясняет он ему, как маленькому. Бильбо качает головой и еще раз пробегает глазами письмо. — Давай съездим и навестим его, — предлагает Кили негромко. — У него теперь нет родителей, и было бы здорово, если бы он знал, что у него есть родня. Мы вот. Бильбо сильно сомневается, что у его племянника, живущего отныне у Брендизайков, не хватает родни. Ясно, что Горбадок написал это не из простой вежливости, а с некими намерениями. Всем известно, что у сумасшедшего Бильбо из-под холма сокровищ видимо-невидимо, потому что он их из дальних странствий навез. Так может, и Горбадоку что перепадет? Но вот съездить и вернуться, да пока в дорогу соберутся, пока погостят как положено, да потом обратно, а там и дороги раскиснут, какой тогда Эребор...? Это явно стоит увесистого мешочка, который придется вручить Брендизайкам. — Давай, — соглашается он вслух. По крайней мере, в дороге Кили будет всегда рядом. И никаких садовников по утрам. И никаких дурацких вопросов. Кили благодарно целует его в уголок губ.