Сигов-на-лисах-нация

      Халтура. Как есть халтура.       Но насколько я все-таки умирать не хочу — это, конечно, что-то…       Поняла ещё раз свое предназначение изобретателя: размотали пеньковую веревку и, обмотав тесьмой, соорудили брату подобие прически на длинные волосы. Смотрелось, как по крайней мере, на уставшую и бесконечно уже сонную и замученную меня, вполне. До кучи, как уже постановили, главное — это правильная интонация. Если поверят, что ты настоящий светлый рыцарь, явившийся на крыльях из жо… в общем, можно делать, что хочешь и списывать на божественное правосудие. Никогда ещё не чувствовала я себя такой религиозной. Вспомнили балладу, которую в течение длительного периода времени пели во всех тавернах. Говорилось о прекрасной даме, которая грузила не менее прекрасным рыцарем, и который в какой-то момент к этой старой деве явился, без указания пола, возраста и адреса, и согласился жениться на ней, но при условии, что она никогда не будет спрашивать имени своего мужа. Естественно спросила, после чего сработала какая-то магическая ерунда (ненавижу я магию…) и рыцарь её обратился не то в колбасу, не то в подушку, не то выяснилось, что он вообще не рыцарь, а магесса по имени Ждана из другого мира — я уж не помню. Суть мы уловили: Лис нашел кусок белой ткани, сделал прорези для глаз, и в получившемся подобие маски мы сошлись на том, что он тоже будет неизвестным защитником Бумбрабанда, который тоже поставит категорический запрет на ворошения своего имени, происхождения и морды. Просто потому, что так надо.       — Ты считаешь, поверят?.. — нет, я, конечно не ставлю под сомнение людскую тупость, но на такую бредятину, чтоб вестись это насколько надо быть тупым?       Меня проигнорировали. Затем задали вполне резонный вопрос:       — У нас осталось время поспать?       Мы синхронно повернулись к окну: светало. Один замечательный день я пережила, остался еще один. Хотя бы один. Посмотрела потом на собственное отражение в тазике и поняла, что если так дальше пойдёт, то в моих мешках под глазами можно будет перевозить вещи.       Лис сделал глубокий вдох, затем выдохнул:       — Удачи.       И пошел к двери.       А я что? А я ничего. Как преданная и милая за ним хвостом. Здоровее буду.       Мой брат, как это делают плохие актеры в плохих балаганах вскинул правую руку и продекламировал:       — Да услышит меня народ Бумбрабанда!.. У меня уши вянут, честное слово. Серьёзно, будь бы он, пожалуй, в настоящем балагане, то закидали бы чем под руку попадется, и потом уныло бы растоптали, что останется. А мещане, обступив его плотным кольцом и, оттянув меня примерно в третий ряд, стояли с открытыми ртами и… с благоговейными выражениями лиц. Одуреть можно…       Как утята за мамой-уткой они все гуськом шли за Лисом, припоминая различные гадости, и в частности, что из меня наконец уже изгонят бесов, если на костре сжечь не даюсь. На это какой-то здоровенный детина басом остерёг не трогать мальчика.       Волосы, что ли отрастить?..       Окончательно убедилась, что надо, когда дошли до главной площади. Вернее, меня, маленькую и худенькую, в потоке массы людей дотащили. В итоге на мою несчастную долю выпало только стоять за спинами горожан (пахнущих, даже и не хочу думать, чем именно) и выть, дескать ну пустите вы ребёнка. Ребёнка пускать не хотели. Всем же надо поглазеть на такое диво, как волшебный светлый рыцарь. Мне-то, может, оно и не было дивом, но сложилось совершенно чёткое понятие, что без меня там что-нибудь да пропадёт. Это же Лис! Не знаю, что из этого следует.       На морозе, да ещё и при условии, что поспать не удалось, мысли, наверстывая упущенное, в мою бедовую рыжую голову не шли.       — Послушайте же меня, люди добрые! Я явился к вам издалека, чтобы дать понять, что в мире нет места лжи и коварству!.. — вещал с помоста мой брат с остатками веревки на голове и с белой тряпкой на лице.       Мне (беря во внимание, что даже не смотрела!) хотелось прямо в голос завыть: «Ой халту-у-у-ра-а!..». Но не выла. Надо дожить хотя бы до обеда. Там посмотрим…       — Её королевское высочество принцесса Лина Прекрасная Бумбрабандская! — проорал глашатай. Попытавшись ковырнуть в ухе, ткнула кого-то локтем.       — Я не нахожу даже слов, чтобы выразить мою радость того, что ты пришел, — защебетал девичий голос, аж противно стало. — Я безмерно рада тому, что я, надеясь и не спав ночами, — Уж кто бы говорил! — дождалась тебя! Мой рыцарь, мой прекрасный рыцарь! Я прошу же всеми богами!..       «Чтоб меня уже к брату пустили!» — рыкнула мысленно я, очередной раз пытаясь кого-то отпихнуть. На сей раз получила прямо по лбу. Каким-то чудом удалось сберечь щитовидные очки и чтоб тут же в меру своих щенячьих сил попытаться сдвинуть кого-то вправо.       — Куда прёшь?! — крикнула здоровенная баба, пяля рыбьи глаза.       — Чей мальчишка? — громким голосом взревел стоящий рядом королевский стражник.       — И ещё, ты глянь, шо на ся понацепил-то, а! — сгорбленная старуха, единственное тут существо, на которое я могла смотреть, не задирая голову, пригрозила скрюченным пальцем.       — Пшел вон отсюда! — взвизгнула какая-то бабища в вышитом платке.       И дальше, успела я только подумать о том, что наступила последней на юбку, бедного маленького мальчика, наплевав на субординацию, мораль и законы, образующие беречь и любить детей, просто вышвырнули из толпы куда подальше. Я честно вырвалась, вопила, ну пустите! гады! так им все по барабану и по бубну. С триумфом меня впечатали мордой в сугроб, и забыли, похоже навсегда.       Ненавижу мещан!       Ненавижу, ненавижу!!!       — Гр-р-рар-р!! — я, как отпрыск обедневшей аристократии, вложив весь свой, растудыть его трижды в уксус и через перегородку, гнев и ненависть, пнула сугроб. Голос сорву, сорву, ноги сломаю, так мне и надо!       Не-на-ви-жу!!       И даже Лиса нет, чтоб как всегда с умным видом упрекнуть: «Эгоистка ты». Это не я! Это они… идиоты- кретины- выкидыши- пиявки!! Даже уже слов нету. Приличных.       Раскроить бы сейчас от всей своей черной изобретательской души чью-нибудь голову, и об сапог, и об сапог!.. Рвать и метать!       Ни того ни другого мне сделать увы не дали, потому, что превосходили по силе.       — Отпусти ребёнка! — взвизгнула я и попыталась вывернуться. Че уж, раз уж я мальчик — то мне можно. Но тип, так нагло завладевшей моей левой рукой просьбу словно бы не услышал. Вцепился, демонстрируя вопиющую наглость и неуважение ко мне, мёртвой хваткой. Я подняла голову, чтоб проучить наглеца хотя бы громким криком (и не без мата, естественно, учитывая моё теперешнее состояние), но тут же обомлела:       — Это мой волчий плащ! — взглядом скользнула вниз, а брови мои, видимо, вверх: — И мой ша-а-арф, и штаны… бра-а-ата.       Так, стоп, Янна, Янна, идти б тебе сейчас спать, а то небось такая морда сейчас — хоть детей пугай.       — А теперь, не бойся меня, и поведай же отрок, что происходит здесь, нарушая все законы богов и справедливости? — меня потрясли за плечи, и, видимо, не очень удачно, потому, что в следующую секунду последовала вспышка боли в районе затылка. Ёо-о-о…       В глазах у меня все поплыло. Стало фиолетовым, и выдавить получилось только одно:       — Чего-о-о-о-о?       — Послушай меня отрок, внемли мне. И назови своё имя! — потребовали сверху и че-то больно дернуло за руку. Больно. Или уже сказала? А пошло оно всё… — Тебя ведь Янна зовут?       — Не-а.       — А как?       — Я-а-а-аннушка.       Какая у меня милая улыбка. Все в детстве говорили, я такая милая, особенно, когда сплю. Сплюу-у-у… У-у-у…       Перед внутренним взором проскакал зелёный единорог, за ним прокрались двое стражников в синих панталонах и, взявшись за руки, стали исполнять под внезапно начавшуюся музыку танец маленьких пингвинят, постепенно переходящий в канкан. За ними широкими шагами прошла мама с лопатой.       — Ли-и-ис, — позвала я. Одеяло убежало… — Закрой окно та-ам… — смачно зевнула. — Мне вообще не это снилось… Бред всякий и ры-ы-ыцари какие-то.       — Ничего и не какие-то! — обиженно сказали над правым ухом.       …А сейчас не поняла.       — Ну ты ж мёртвый там валялся! — сквозь гудение в голове всплывали матерные слова и приобретали форму развернутых фраз. Рыцарь же, которого даже пусть и сквозь пелену, но сумела получше разглядеть, взирал своими светлыми очами так, будто бы заранее дал себе слово щадить юродивого. Собственно, наверное, у них так и заведено изначально…       — Ты мне не ровня, отрок, оттого и зла на того, кто слабее не держу, — сказал он. Нда-а-а… С таким-то тембром — в менестрели идти. Любой Айсгве Богонравный от зависти струнами от кантеле удавится.       — И что вот ты припёрся? — спросила я и потерла затылок. Очки целы. Понимала, что спать хочу. Больше пока ничего. И не хочу, и не понимаю.       — На меня возложено почетное бремя, которое я с гордостью и честью несу на себе, и сегодня, я явился к вам, люди добрые и с миром, и тем, чтобы…       — Любовные романы читаешь? — резонный вопрос. Уж насколько по-хамски прозвучало — не знаю.       — Причем тут любовные романы? — оторопел рыцарь. — И ничего я не читаю! Ну вы посмотрите на него! Простой, как три медяка!       — А раз не читаешь, какого тогда гремлина ты мне здесь ломаешь комедию?!       — Ничего я не ломаю! — ещё более возмущенно воскликнул этот белобрысый, став похожим на ребенка, которого внезапно застали за кражей варенья с полки. Что вот за рыцари пошли? Сначала в чужие дома вламываются, чужих братьев до белого колена доводят, чужих изобретателей по голове бьют, и больно.       — Отрок, ты, точно горный цверг, совсем ума лишён? — Надо же, какие мы злые…       — Сам ты ума лишён! — не осталась в долгу я. — И цвергов не трожь!       Хотела ткнуть ему в его слащаво-мерзкую морду нашивкой ордена механиков, цвергской, и призвать к уничижению расизма, но передумала. Все равно результата никакого не будет, только голос сорву, хотя за цвергов обидно. Все-таки лучше в мире ученые, что их инквизиция света гоняет. Вот продадим с Лисом этот алмаз, надо будет основать движение борьбы за права цвергов.       — Пришел спасать принцессу — вот и спасай!       Сказанула… А это же светлые рыцари! Он, как ни в чем не бывало, в своих, а вернее в наших с Лисом остатках одежды, пошёл прямо напролом через толпу к помосту, где стояли, глашатай, принцесса, мой брат.       — Да стой ты, фейской попы кусок!       Какой у меня голос-то громкий, сама удивилась. Могу ведь, когда захочу…       — ЧТО?! — блондин вылупил округлившиеся до размеров тарелок глаза.       …Вот бывают такие моменты, когда исчерпываешь уже все пределы удивления и паники. Когда понимаешь, что дальше в любом случае будет ещё хуже, и этого не избежать. К тому же, когда для полной картины ещё и мучительно хочется спать. Уже перестаешь каждый раз вздрагивать и поражаться тому, как этот мир несправедлив и туп по сути своей; остаётся только лишь наплевательское отношение с далекими отзвуками бешенства и унылое гудение мыслей в голове. Мысли у меня всегда есть…       — Стой тут, — по словам выдавила я, задрав голову, чтоб хоть как-то видеть вынужденного собеседника и его оскорбленную мину. — Сейчас со всем разберёмся и пойдёшь спасать принцессу. Понятно?       Дальше, чтоб уж до кучи, пришлось довести до его сведения, что отрок не намерен выслушивать ни баллады, ни проповеди, ни что-либо ещё, потому, что отрок сейчас делает всё, чтобы ты пошел к принцессе, а сам он, отрок, вместе со своим братом пошёл домой и спать. Мне внемлили и наконец замолчали, решив, видимо, что турнир «кто кого переупрямит» — это бред. У меня же уже, как обязывает профессия, была дельная идея. Раз уж мы вознамерились пережить этот день — мы должны его пережить. Сказано — сделано.       Я попросила рыцаря (тем более, что в нашем с Лисом барахле, он на рыцаря похож совсем не был) просто стоять и молчать. Что бы я ни говорила. Пришлось припутать уважение к отрокам, к женщинам (причем тут последние он не понял) и просто вселенскую справедливость. Согласился. Светлые каноны требуют во всех по крайней мере, стараться, видеть хорошее. Даже если эти «все» юродивые отроки вроде меня.       Чтоб окончательно выглядеть страшно, взяла кость снега и от души саданула себе по лицу. Стала ещё краснее. Затем демонстративно расстегнула полушубок, сдвинув один рукав. Этим повергла моего вынужденного соучастника в окончательный шок, и уже тут, чтоб ничего не попортил (с него станется…) завопила:       — Аа-а-а!!! — вложила всю громогласность.       И не поверите — получилось!       — Да что ж это делается-то, люди добрые?! Когда не поглядишь — да средь бела дня уж норовят и силою взять да изнасиловать! О-ой горе мне, я ж её, честь-матушку, с детства берегу!..       Иногда и абсолютно серьёзно задумываюсь, какая во мне актриса погибла. Сложись ведь моя жизнь и вместе с ней мысли в голове хоть чуть да по-другому, ездить бы мне по свету с иным красивым менестрелем и с томным лицом в синей краске подвывать: «Что тебе снится, о, Ждана, сон пусть прибудет цветной» и че-то ещё про глаза.       А пока, ведьма, пусть и буду ведьма.       А как все дружно забыли про принцессу и связанную с ней лабуду, развернулись в нашу сторону и вылупили стенки — мне понравилось. За три с половиной последних ряда я ручаюсь. Глаза у всех огромные, рты раскрыли, уж кто в какой гримасе, а я продолжала:       — Уже ж и на улицу не выйдешь, тебе уж и ушки надерут, и пальтишко отберут, и не только его да силою отниму-у-ут. Да что ж это, что ж это за жизнь-то?! Домой-то и стыд и срам идти. Меня-то, жизнь моя так, никакие ни рыцари, ни светлые, ни даже некроманты спасать не бу-у-уду-ут! — Выла, того и гляди, слёзы потекут. А чтобы для пущей уверенности, чтобы услышали даже с помоста, я набрала побольше воздуху и завизжала, при этом при всем валясь с насколько могла эпичным видом на колени, и продолжала рыдать.       Светлый от такого громкого звука подскочил на обеих ногах и потянулся к мечу.       — Ви-и-и-и-и!!!       Понял, что меча нет. И без того бледный, начал синеть. В особенности, что на него уже шли с импровизированным оскольно-дробящим оружием люди, готовые заступиться не то за девку, не то за ребёнка.       — У-у, а ищо, ты глянь, а разоделси!       — Да таких самих щас надо лишить всего, че есть тама. Как слудуеть!       — Милая, твою ж мать! Янна!!       — Ужось, а прынцессы прынцессами, а тута у богов на глазах непотребство усякое творится! Я те щас!       Рыцарь, я думала, не выдержит. Но думать вредно.       Поскольку только стоило ему открыть рот, чтобы ответить на ложь и клевету, он тут же получил кулаком в зубы. Блондин взвыл и, схватившись за челюсть чуть было позорно не свалился позорно на спину, но все же устоял. Замахнулся для дачи отпора, чтоб тут же получить второй удар под дых, и третий под коленку. Вот здесь уже не выдержал. Крякнул и повалился на снег, живописно выпятив задницу. Я даже загляделась, забыв и подумать о том, откуда у Лиса столько силы.       Сигов-на-лисах-нацию с собой взять — так это нам тяжело. А бить морду представителям божьего правосудия — только свистни. Гениально, конечно, выходит.       — Ох, спасибо ж тебе, великий и светлый рыцарь, спустившийся с небес! Что ж бы мне без тебя делать, мой мужественный воин! — и я аки спасенная, если не принцесса, то не знаю, стиснула своего самозваного рыцаря в объятиях. В то время как настоящий ответил из снега нечто вроде «Ву-у-у!».       Мещане одарили нас с братом восторженным улюлюканьем, завысив моё самомнение окончательно. Да знаю, знаю я, что самовлюбленная эгоистка. И гений. Который тут же поспешил сообщить спасителю важную новость. На ухо, и предельно быстро.       — Вы что все, издеваетесь? — он захлопал глазами под подобием маски. Мне пришлось отрицательно помотать головой. Самозванец божьего правосудия завыл чуть ли не по-волчьи. Затем выпустил меня из объятий и преисполненный негодования пошел к поверженному блондину.       — А теперь! — объявил Лис. — Я казню этого еретика и заставлю извиниться!       С этими словами он ухватил рыцаря за шиворот и торжественно поволок прочь.       — И не смел бы кто-либо нам мешать, ибо свершится же божье правосудие да не на глазах простых людских, ибо не всем дано! — закончила я и за ними, но тут же, стоило свернуть в ближайшую подворотню, была развернула за плечи кругом. Мне по моей нежности молодости, милая, и по чистоте полушубка, лучше было за этим не наблюдать. Иди, милая, к гремлинам, да. В смысле домой.       — Значит, блондинка, снимай быстро все, можешь рубашку даже оставить!..       — Как ты посмел меня назвать грязный самозванец?!       — Блондинка, мне абсолютно плевать как тебя зовут, надевай щас же своё барахло! — зашуршали одежды. — Твою м-м-мать!..       — Я не знаю, самозванец, что теперь с тобой сделал бы, я бы…       — Я сказал, снимай! — раздался треск рвущейся одежды. — И эту на лицо намотай!!       — Ничего я не стану наматывать!       — Если ты не станешь, я тебе сам намотаю, мало не покажется!.. Янна!       Вот ты мерзкий, а…       Но пришлось запихнув принципы подальше, отступить в сторону дома, слишком уж мне хотелось спать и не хотелось уже всех этих… этих. Всех. Шли б они все к мышу, что мне уже даже придумывать лень, ибо внутренний гениальный бард отработал своё и улегся спать. Осталась одна Янна, ведьма рыжая, которая уже ничего вообще не хотела.       Домой поволокла свою бренную тушу по снегу, уже не помню как. И как пришла — совсем-совсем не помню. Уже как только скинула сапоги, и повалилась на диван, и как вернувшийся, видимо, и, видимо, брат, облегченно обнял за плечи и поцеловал, кажется, в макушку.       — Бо-о-оги… — послышалось уже сквозь полусон. — О-о-о-ох, мою мать…       Что тебе снится, о Ждана-а-а-а… — кажется, песня такая была. Или не было. Мне, похоже, огромные мыши на крыльях и с бутылками молока, и этот светлый, блондинистый, верхом на сосиске и в розовых трусах. Весь такой — мышцы, плечи, руки. И ещё откуда-то с неба алмазы посыпались… Он их ловит, и кричит: «Милая! Алмаз! Милая»       — Янна!! Алмаз!!! — меня трясли за плечи.       Ненавижу.       — Милая, я положил алмаз в серую рубашку! А рубашку отдал ему!       Даже не, не так. Не-на-ви-жу!