Мажор

      Взгляд болотных глаз ползал по полупрозрачной, словно бумажной, коже запястий — то тут, то там цеплялся на маленьких лиловых точках, тёмных пятнышках поверх синеватых вен. Было сложно сказать, какие именно эмоции сейчас боролись в Теодоре. В такие моменты он предпочитал включать саму непроницаемость, подавляя кривляния и недовольные цоканья языком.       Здесь было из-за чего быть недовольными — Тимоти всё так же отводил взгляд вниз, и, по всей видимости, подумывал вернуться на работу, сразу как Младший исчез бы с порога его однушки. А Тео… Тео с каждой секундой, с каждым новым синяком от иглы на коже брата становился всё более лютым, гневным и забористым, не понимая, как пропустил мимо глаз подобное в своё время.       — Скажи… — парень раздул ноздри, медля перед тем, как начать, и сцепляя свои пальцы в замок. — Как ты докатился до этого?       Тишина в ответ. Ресницы Тима подрагивали, когда он шарил взглядом по обшарпанному старинному паркету, рассматривая узоры, которые рисовала пыль. У него не было конкретного ответа на этот вопрос, а ещё он не хотел расстраивать дорогого человека.       — Сколько ты уже… Этим занимаешься? — Тео откинулся на спинку прогнутого дивана, заслышав, как пружины жалостливо скрипнули. Если бы его сердце в данный момент могло издавать звуки, то они были бы в точности такими — плаксивыми, голосистыми и полными агоничного укора в сторону Тимоти.       — Годы, — чуть помедлив, тихо шепнул в ответ мужчина, окончательно вешая голову вниз. Его осудили абсолютно все, но разочаровывать своего младшего брата он был не готов. И скорее всего, именно поэтому не стал искать его, когда блондин внезапно исчез. Ибо знал, что в любом случае не сможет сохранить образ того самого Тимоти, которого Тео любил всей душой.       — Господи… — парень бы хотел более красноречиво выразить своё возмущение и горечь. Но хватило его лишь на то, чтобы взмахнуть руками, схватиться за голову, опираясь локтями на свои колени, и смотреть вниз. Туда же, куда и шатен. — Зачем ты ушёл, раз был не уверен в том, что выдержишь?       Тимоти боязливо покосился в сторону брата, но тут же вновь потупился. Сердце болезненно сжалось при виде Теодора, который тёр свое лицо, прятал его в ладонях и отказывался разгибаться. Старший Темплтон не желал доставлять неудобства своему брату — он до сих пор чувствовал к блондину сильнейшую привязанность, вот только никак не мог показать, что достоин ответной любви. Тим и сам думал, что не достоин.       — Прости, — мужчина звучал и выглядел жалко в попытках утешить Тео, вытягивая руку и касаясь вспотевшей ладонью спины Младшего. Ничтожный жест, полный безрадостной дрожи и скорби к чему-то, что уже не вернуть.       Тимоти мог бы пообещать больше не принимать фармацевты, если бы только захотел, но… Он не хотел. Ему нужны были эти маленькие таблетки, смеси, эти порошки, заныканные под половицы и за обои в трещинах стен. Мужчина нуждался в этом почти даже больше, чем в семье. Тимоти до смерти боялся потерять то, что чувствовал во время приходов. Ту самую лёгкость, детство и свободную беззаботность. Словно ничего в мире не могло прервать его беспечность и помешать ребячиться в этом диком калейдоскопе зашкаливающих эмоций.       Ни родители, ни Теодор, ни сам Тим.       Блондин просидел более минуты, массируя закрытые глаза большими пальцами, лишь незначительно дёрнув головой, когда горячая ладонь опустилась где-то на лопатке, фильтруя живое тепло даже сквозь старую толстовку, которую хотелось поскорее снять и поменять на привычный смокинг Гуччи.       Тео чувствовал себя не в своей тарелке, когда одевался в такое, да и когда находился в подобных местах — в обшарпанной квартирке почти не было мебели, кроме антикварного сломанного дивана, на котором они восседали с братом, стола и хлипкого шкафа, придвинутого к стене с грязными, местами ободранными обоями. Тимоти смотрелся невероятно гармонично на фоне этой дыры — казался таким же голым и тусклым, что почти сливался с интерьером.       Парню было противно это место, этот запах, сам Тим был ему противен в данный момент. Настолько, что чувство, похожее на жгучее отвращение, сжимало колючим жгутом горло, заставляя нервно передернуть плечами, скидывая чужую руку прочь.       — За что ты просишь прощения? — маска непроницаемости летела к чертям собачьим, а по гладкому лицу Теодора пошли пунцовые пятна, как будто тот снова стал ребёнком и был готов взорваться от негодования из-за того, что всё шло не по его планам. — За то, что позоришь всю семью? Для этого простого паршивого «прости» недостаточно, и наши родители не станут гордиться тобой вновь!       Блондин сорвался с места, начиная мерить комнатушку шагами, нарезая круги вокруг софы. Он был слишком расстроен, подавлен и одновременно ожесточен на идущего против его собственной идеальной системы Тимоти. Вся эта желчь скапливалась в конечностях, разогревала вены, распаляла кожу, скапливаясь под костями и пропитывала сердце ядовитым желанием если не сделать что-то, так нащупать и пырнуть словом по самому больному.       — Ты лишь только и делаешь, что треплешь нервы окружающим! — парень притопнул, останавливаясь прямо напротив до сих пор сидящего и смотрящего себе в ноги брата. Нет, тот должен был смотреть на Босса, ибо Босс был обязан видеть всё раскаяние и боль отчитываемого. Теодор забывал в порыве ярости, что Тим не был его подчинённым, а то, что он говорил тому, не было рабочим выговором. — Если не можешь этого сделать для себя, сделай для семьи! Или тебе слишком сложно постараться, дабы мне и родителям было спокойнее?!       Тео обвинял Старшего в своекорыстии, совсем не замечая, что разошелся до криков и повышенных тонов, бесконечно тыкая пальцем в лицо Тима и бесясь ещё больше от того, насколько отстраненным и «выключенным» казался мужчина в этот момент.       Словно его не волновало происходящее, и он все оскорбления пропускал мимо ушей, провоцируя ещё большую озлобленность со стороны блондина.       — Вместо того, дабы просить прощения, если хочешь сделать чего-нибудь дельное… — еще немного — и блондин бы начал пускать пар из носа, брызгая слюной и вцепляясь в плечо шатена, грубовато того встряхивая и заставляя вскинуть взгляд на себя. — Исчезни из моей семьи и не тревожь никого больше.       Прошло много времени с того момента, как дверь хлопнула, оглушая на пару минут шатена. Но тот даже не шелохнулся. Так и остался сидеть с вздёрнутым подбородком и пустыми глазами, рассматривая воздух — то место, где недавно стоял Теодор, тряся его, как тряпичную куклу и, осерчав, кричавшего то, что Тимоти так боялся услышать… Особенно от него.       Мужчина пережил подобный разговор со своей матерью несколько лет назад, через сокрушение и долгий депрессивный период попыток выбраться из уныния. Теперь это казалось невозможным — Тео был единственной ниточкой, который хоть и перестал появляться, всё же связывал Тима с остальной семьёй, заставляя в груди последнего теплиться надежду, что он не один и не все ещё потеряно.       Теперь всё превратилось в унылую элегию, скрашивая и без того серые цвета в водоворот мрака, забирающегося сквозь жалюзи и ползущего зловещими тенями по стенам, норовящего забраться через рот и нос в легкие, заполнить желудок, кишечник и все остальные потроха горестью и болью.       Жгода пронзала кадык, заставляя его дергаться синхронно с трепещущими губами и ползущими по щекам влажными дорожками, столь же сильный дискомфорт доставляла тоска пронзающая грудь, выжигающая сердце и оставляющая вместо него загребущую, чёрную пустоту.